Она второй день рассматривала черное пятно на грязном потолке камеры и силилась понять, откуда оно там взялось? Пятно с ровными краями было размером с пятирублевую монету. Потолок был когда-то покрашен белой краской. Запылился с годами, но ни единой трещины не имел. Так откуда это пятно над входом?

В какой-то момент она поняла, что не о том думает. Ее жизнь оборвалась несколько дней назад, превратившись в чудовищный хаос, а ее ничего, кроме черной точки на потолке, не волнует?

Ее – пусть и не совсем умную, но законопослушную девчонку – пытаются обвинить в умышленном убийстве сразу двух человек! Это нормально – нет?!

– Я никого не убивала! И не собиралась убивать!

– Зачем вы пошли в дом Грековых после их гибели?

– Я уже рассказывала, и не один раз, – возмущенно округляла она глаза. – Меня туда послал участковый!

– Участковый послал вас за одеждой. А вы украли ноутбук. И украшения.

– Это была бижутерия! – срывался на визг ее возмущенный голос.

– Самое дешевое колечко там стоит десять тысяч рублей. Это авторская бижутерия, гражданка Гришина. Вы не предполагали, что она может стоить кучу денег? – с усталой усмешкой смотрел на нее следователь.

– Нет. Не предполагала.

– А ноутбук зачем взяли? Только не врите мне снова, что прихватили по пути, – предупреждал он ее.

И Катя честно признавалась в том, что послушно выполнила указания неизвестного ей лица.

– Он мне столько денег положил в почтовый ящик, что я… Я не смогла устоять. Он обещал мне еще столько же.

Она ежилась в грязной кофте, сидя перед следователем. На нем был хороший костюм и белоснежная рубашка. Он был гладко выбрит. И пахло от него хорошо. А она…

Она превратилась в неряшливую оборванку. Грязные ногти, мятая несвежая одежда. Волосы спутались, не мыты который день. Подмышки провоняли потом. Катя себя ненавидела за это! И, вспоминая свою прошлую жизнь в замужестве с Мишей, тихонько плакала в вонючую тюремную подушку.

– Первый звонок и последующие сообщения поступили на ваш телефон в день, когда Грековы уехали кататься на снегоходах. Этим же вечером в ваш почтовый ящик опустили конверт с деньгами. Так?

– Возможно. Я не знала, что они уехали кататься. Я взяла отгулы.

– Зато ваш сообщник знал. Потому что подготовил их гибель. И ждал от вас посильной помощи. А вы… Вы в это время где были?

– Дома. Отсыпалась. На них работать было сложно: ранние подъемы, поздние отбои.

– Вы решились на кражу тем же вечером, гражданка Гришина, – рассуждал следователь. – И поехали в коттеджный поселок. Нами уже установлено, что вы приезжали тем вечером туда. С целью проникновения в дом Грековых и кражи ноутбуков. На тот момент уже все знали, что Грековы не вернулись с прогулки. Дом стоял пустым. У вас были ключи. И вы… Кстати, а почему вы сразу не взяли оба компьютера? Почему вынесли только один? Сочли, что ноутбук Валерия не интересен. Не та в нем информация? Или куратор велел вам забрать лишь компьютер Алены Грековой? Все там. Все в нем. Так?

Она замотала головой. Но следователь, повысив голос, принялся стучать кулаком по столу и угрожать ей чуть ли не пожизненным сроком.

– Но ваш куратор обругал вас и вторично послал в дом Грековых, – продолжил он говорить за нее, немного обуздав свой гнев. – Отправил за вторым компьютером. Видимо, что-то не сходилось. Что-то шло вразрез с его планами. Так?

– Нет. Не так. – Она плакала тихо и много, отвечая на его бессмысленные вопросы. – Да, я приезжала в поселок в тот день, когда хозяева пропали. Поздно уже было. Но я не попала в дом. Собаку спустили с цепи. Она носилась по двору как ненормальная. И я не рискнула. Я ее боюсь. Собака меня ненавидела всегда. И однажды едва не покусала.

– Интересно, интересно… – теребил тесный воротник белоснежной рубашки следователь. – Куда же подевался ноутбук Алены Грековой, по-вашему?

– Да откуда же я знаю, товарищ следователь! – восклицала она изумленно. – Да, я приезжала в поселок, но в дом не попала. А на следующий день…

– А где вы провели ночь, гражданка Гришина? – вдруг как-то заполошно выпалил следователь и попытался расстегнуть верхнюю пуговку на рубашке.

– Я? – она прикусила нижнюю губу.

Рассказывать ему правду она не могла. Просто не имела права. В противном случае не могла рассчитывать ни на какую помощь.

– В Москву уехала.

– На чем?

– На своей машине, разумеется. На чем приехала, на том и уехала.

– Странно…

Ему все же удалось расстегнуть верхнюю пуговицу. И вздох облегчения, вырвавшийся у следователя, шевельнул листы бумаги. То есть протокол ее допроса.

«Хоть бы он вообще улетел куда-нибудь! – подумала с тоской Катя. – Чтобы ни протокола никакого не было, ни кабинета этого, ни следователя. Чтобы я закрыла глаза, открыла и очутилась в своей «двушке» на окраине Москвы. – Пусть она не была такой просторной, как та, которую оставил ей после развода Миша, но с хорошим ремонтом, уютная. И главное – ее. Она бы полжизни отдала сейчас, чтобы там очутиться и принять ванну. – А потом приготовить омлет и уснуть на широкой кровати с ортопедическим матрасом и пуховым одеялом».

– Вы не засветились ни на одной камере на выезде из поселка, – хищно ухмыльнулся следователь, решив, что поймал ее.

– Я поехала там, где нет камер. Это узкая дорожка, мало кто по ней ездит. Летом после дождя ее развозит сильно. Осенью и весной в оттепель тоже грязь. А так вполне себе можно ездить. Там до Москвы ближе на тридцать километров, – не соврала Катя.

Она действительно не раз пользовалась той дорогой, объезжая пробки и экономя на бензине. Ездила, но не в тот самый раз, о котором талдычит следователь.

– А вы поехали?

– Да.

– После метели?

– Да.

– Как же вы проехали, гражданка Гришина?

– Легко, – усмехнулась она. – У меня машина с полным приводом.

– И следы вашей машины мы можем там найти? – не хотел сдаваться следователь.

– Да, конечно, – выпалила она, едва не рассмеявшись от облегчения.

Вот точно Господь направил ее на следующее утро там покататься. Точнее, Валеру поискать.

«Мало ли, – рассуждала Катя, врываясь мощными колесами в снег. – Вдруг он туда поехал после того, что сотворил с Аленой?»

Вот убей Катя подозревала его в гибели Алены. Та его так достала вечными капризами, придирками и унижением. Кате самой не раз хотелось отвесить хозяйке подзатыльник. А каково было Валере? У него постоянно желваки играли, с такой силой он стискивал зубы, общаясь с женой.

– То есть вы после того, как не попали в дом Грековых в день их исчезновения, уехали из поселка в Москву? И сможете это доказать? То есть мы найдем следы ваших протекторов на той дороге?

– Да. – Она помялась и вскинула на него недоуменный взгляд: – Если, конечно же, их там не закатал никто. Мало ли народу там ездит!

Следователь писал, писал что-то в протоколе, потом вскинул на нее недовольный взгляд и скрипучим голосом произнес:

– Проверим.

После допроса ее опять увели в камеру предварительного заключения. Она завалилась на койку и снова уставилась в потолок. Ее все еще не покидала надежда, что все скоро закончится, ее отпустят и она сможет продолжить свою вполне приличную жизнь. Пусть Грековых не стало, она найдет работу где-нибудь еще. Хотя бы к Мише попросится полы мыть и есть готовить.

Нет, Миша – не вариант. Он ее на порог не пустит. У него, по слухам, какой-то мужик шустрит. Да и пекарша наверняка уже дорогу в его койку протоптала. Слишком уж у них доверительные отношения.

Катя однажды подглядывала за ними. Лица обоих светились улыбками. Миша на ее памяти никогда так не улыбался. Вечно ходил угрюмым.

После обеда ее неожиданно вывели из камеры, сообщив, что к ней посетитель.

– Вы?! – вытаращилась она на доктора Воробьева. – Я думала, что ко мне адвокат пришел.

– Он говорил со мной – твой адвокат, Катя, – доктор поднял на нее скорбный взгляд. – Он сказал, что дела твои плохи. Что суд завтра, скорее всего, изберет меру пресечения – заключение под стражу.

– Что за хрень?! – воскликнула она, стукнув кулаками по столу. И тут же получила замечание от конвойного. – Он обещал, что все будет хорошо. Миша оплатил его услуги.

– Миша… Миша… – наморщил лоб Иван Сергеевич. – Это, кажется, ваш бывший муж? С какой стати он решил вам помочь?

– Адвокат его уговорил, – отозвалась Катя ворчливо.

– Странно… – Доктор минуту молчал, рассматривая ее грязные волосы и обломанные ногти. Потом сообщил: – Со мной говорил следователь. Долго говорил и не один раз. Задавал много вопросов о Грековых. Об их личных отношениях. И о вас много спрашивал.

– И что вы ему сказали?

– А что я могу ему рассказать о вас, Катя? Сказал, что вы хорошо выполняли свою работу. Алена всегда была вами довольна, что удивительно при ее характере.

– Да уж! Ей угодить… – тяжело вздохнула Катя. – Иногда и тарелки со стола летели.

– А еще они спрашивали меня о ваших отношениях с Валерием.

И тут доктор так посмотрел на нее, с такой проницательностью и тоской, что Катя сразу поняла: он все знает.

– И что вы сказали следователю?

– Ничего. Я ничего не сказал, потому что не знаю о ваших отношениях с Валерием. Я ни разу не видел вас с ним в постели.

И снова тот же самый взгляд в ее сторону, говорящий о том, что знает и видел. Кате сделалось тревожно. Если доктор откроет рот и примется говорить, то ей несдобровать. Надо как-то его уговорить не делать этого.

– Спасибо, – вместо множества слов произнесла она.

– Но это не значит, Катя… Это ни черта не значит! – свистящим шепотом продолжил Воробьев, крепко сжимая кулаки. – Это не значит, что я стану молчать вечно!

Она вскинула голову и мрачным взглядом прошлась по бледной физиономии поселкового врача. И решила, что он сдал: буквально за пару дней из холеного пижона превратился в седого, морщинистого старика. А он ведь не стар. Еще полон сил. Сколько ему? Пятьдесят, пятьдесят пять? Что-то такое, помнится, звучало за семейными ужинами Грековых.

Что же его так подкосило?

– Чего вы хотите от меня, Иван Сергеевич? – прищурилась Катя, не глядя в его сторону. – Если вас тоже интересует ноутбук Алены, то я его в глаза не видела. Вас следователь подослал, да? Не нашлось подходящей подсадной утки среди женщин, он вас…

– Прекратите! – свирепо зашипел на нее Воробьев. – Вы не такая дура, какой хотите казаться! Мне не нужен никакой ноутбук, у вас он или еще где. Мне важно знать: Валерий причастен к гибели Алены или нет?! Я не смогу спокойно жить дальше, если не сумею с этим разобраться. Я вообще ничего не смогу! Я даже приемы больных приостановил. Я… Я так тоскую по ней, Катя!

И он заплакал. Тихо, без судорожных вздрагиваний. Просто смотрел на нее с тоской, а слезы катились по его щекам. И он их даже не смахивал.

– Ничего себе, – поежилась Катя. – Не думала, что у вас к ней такое глубокое чувство. И что же, док, вас не смущало, что она болела странным сумасшествием?

– Вскрытие показало, что в мозгу у Алены… Говорю простым языком: были обнаружены многочисленные опухоли. Их сейчас отправили на анализ: злокачественные это были образования или нет. Но она не была сумасшедшей. Она просто болела. И да, отвечаю на ваш вопрос: я очень любил ее. Очень! Себе удивляюсь, зачем я вам это говорю! Может, чтобы пробиться сквозь вашу ледяную душу к вашему сердцу. Чтобы вы… Чтобы вы рассказали мне правду!

– Какую правду, Иван Сергеевич?

– Как он убил ее? Куда скрылся? Я хочу сам найти его, без полиции и вот этими вот руками…

Он растопырил пальцы – холеные, длинные, как у музыканта. Ладони были узкими и изнеженными, как у женщины. И Катя тут же подумала черт знает о чем. Что никого он этими руками убить не сможет. Вот она о чем подумала. Уж тем более Валеру, встреть он его живым и невредимым.

– Я не знаю, Иван Сергеевич, где Валерий Греков, – твердо выдержала она его подозрительный взгляд. – Но, если бы и знала, не сказала бы вам.

– Почему? – он сразу как-то обмяк, сгорбился, отчаялся. – Потому что у вас тоже к нему чувство?

– Нет. Потому что не хотела бы быть причастной к его гибели. Я бы вам сказала – вы бы его убили. И Валеры бы не стало, и вас в тюрьму бы отправили. А вы там и дня не протянете. – И она, не выдержав, поддела его: – С такими-то холеными ручками…

Время их свидания подошло к концу. Воробьев еще пару раз принимался плакать, рассказывая о своих чувствах. Потом порадовал тем, что собрал ей передачку с мылом, шампунем, дезодорантом, парой футболок.

– Еще положил свой джемпер. Он почти новый. Я его не носил почти. Решил, что вам тут холодно. А он теплый. Простите, что новый не купил.

Катя готова была его расцеловать. Шмотки, в которых она была, дико провоняли и требовали замены. Она его тепло поблагодарила. Ее увели. Но не успела Катя переодеться, как дверь камеры снова распахнулась, и ей велели выходить.

– Куда?! – переполошилась она, решив, что ее отправляют в суд.

– К вам посетитель, – нелюбезно ответил конвойный.

– Кто? Адвокат? – его она ждала, очень ждала.

– Ваш бывший муж, – страшно удивил ее ответ. – Дошел до верха, добиваясь с вами встречи. Руки за спину… К стене…