В снятом по комиксам фильме «Ворон» есть сцена, в которой криминальный авторитет Топ Доллар держит в руках снежный шар с крошечным кладбищем внутри. «Его мне подарил папа. На пятый день рождения, – объясняет он. – Тогда он сказал мне: “Детство заканчивается тогда, когда ты понимаешь, что умрешь”».

Когда мне было пять лет, на моих глазах замертво упал мужчина.

Это случилось 1 апреля 1996 года, чуть меньше, чем через два года после выхода «Ворона» в прокат. В то время отец придумывал разные отмазки, вроде приема у врача, чтобы забрать меня из школы и пойти со мной на бейсбольный матч. Один раз, когда я выходил из школы, учитель сказал мне: «Повеселитесь на Дне открытия!» В Цинциннати это был самый настоящий праздник. К бейсболу мы относились с особым трепетом.

В тот день на стадион Riverfront Stadium пришло более 44 тысяч человек, чтобы посмотреть игру «Цинциннати Редс» против «Монреаль Экспос». Мы не первый раз ходили на игры, так что нам достались дешевые места. От яркого солнца металлические сидения стали раскаленными.

Первый бросок от нового игрока «Редс», Пита Шурека, прошел прямо по центру площадки. Ко всеобщему удивлению, судья никак на это не отреагировал. Мы выглянули со своих трибун (а кто-то следил за происходящим по телевизору), опытный судья Джон Патрик Макшерри схватился за грудь, поплелся к медикам, а затем рухнул на землю.

Еще до моего рождения Макшерри дважды выступал судьей на Мировой серии. Он был довольно тучным, что в то время было не редкостью для судей. Он умер от обширного сердечного приступа.

Поначалу мне не было страшно. Я был в замешательстве.

Организаторы попросили всех покинуть стадион и пообещали перенести игру на другой день. Помню, как спросил у отца: «Это ведь больше не повторится?»

Мне было так странно осознавать, что кто-то умер в нескольких десятках метров от меня. Его смерть не была насильственной. Он не был моим другом или близким мне человеком. Меня скорее обеспокоила необратимость его смерти. «Этот человек умер. Его уже не вернуть».

Полагаю, именно это событие и спровоцировало иррациональный страх, преследовавший меня в течение следующих нескольких месяцев. Я боялся, что меня убьет некая темная и могущественная сила. Не мог спать без света. Мне было шесть, а я по-прежнему просился спать с родителями. Я был уверен, что меня ждет ужасная гибель. Мне казалось, что даже в школе за каждым углом может поджидать какой-нибудь монстр, призрак или демон.

При всем при этом я никогда не думал об убийстве. Не рисовал в голове яркие жестокие образы. Я не боялся, что меня ударят ножом или что я буду истекать кровью, не думал, что свалюсь от сердечного приступа на бейсбольном поле. В моем страхе не было никакой конкретики, и именно поэтому его было так трудно преодолеть.

Меня скорее пугала сама идея того, что меня может убить «нечто». Темная высокая фигура в плаще с обложки Wretched and Divine напоминает мне тех сущностей, которые, как мне казалось, могли скрываться где-то поблизости.

Быстро промелькнувшего изображения, например, увиденного краем глаза трейлера к фильму «Хэллоуин», было достаточно, чтобы напугать меня до полусмерти. Я стал замечать за собой навязчивое ритуальное компульсивное поведение. Например, я смывал за собой определенное количество раз, чтобы со мной не случилось ничего плохого.

Иногда голос в моей голове в ярчайших подробностях описывал мне, как может прерваться моя жизнь. «Ты можешь выпрыгнуть из машины. Ты можешь упасть в колодец». Особенно навязчивым он становился в те моменты, когда мы с папой шли по мосту через реку Огайо, чтобы попасть на спортивные мероприятия в центре Цинциннати. Он держал меня за руку, а мой «друг» в голове тем временем говорил мне, что я запросто могу спрыгнуть.

Подтвердились мои давние опасения: я могу сам себе навредить. Мне не хотелось это делать, но я знал, что могу. Я мог броситься с моста. Мог упасть. Я думал о том, что я мог бы с собой сделать, и о том, что могло бы со мной случиться. Меня в равной степени пугало существование неких высших сил и отсутствие самоконтроля, хотя я до сих пор ни разу не причинял себе вред намеренно. Я хотел быть беззаботным ребенком. Вместо этого я вечно был обеспокоен и обременен нежелательными мыслями о неминуемой и необратимой смерти.

Когда я открыл для себя KISS, а позже и такие группы, как AFI и The Misfits, во мне что-то перевернулось. Мне понравилась их драматичность. Они затронули струны моей души, так же, как когда-то это сделал «Призрак оперы». У меня не было чувства, будто Джин Симмонс собирается меня убить. Обложку для второго альбома Mistfits, Ressurection Era, создавал ныне покойный Бэзил Гогос (он умер в 2017 году). Гогос был автором множества невероятных иллюстраций в журнале Famous Monsters of Filmland. Когда я увидел обложку этого альбома, я полюбил темноту.

Misfits стали для меня путеводным светом. Пусть внешне они и были похожи на монстров, их образ очаровал меня. Такой тип ужаса не пугает, а наоборот, притягивает своей манерностью. Своим творчеством они воспевали тьму. Призрачная белая краска для лица, мрачный макияж и прически девилок – все это напоминало мне Хэллоуин. Как и Бэтмен, Misfits превратили мой страх в оружие. Они сделали его развлечением для аутсайдеров.

Брюс Уэйн был одиноким сиротой, который боялся летучих мышей. Он превратил свой самый сокровенный страх в символ, который вселял ужас в сердца преступников и вернул надежду жителям Готэма. Что может быть круче этого?

Я не могу назвать себя мрачным человеком. Я не интересуюсь историями о маньяках и серийных убийцах, не крашу стены в черный цвет. Редко бываю в Музее смерти (хотя я водил туда свою жену на одно из наших первых свиданий). Меня привлекает мрачная эстетика (и я обожаю ночь), но я стараюсь не зацикливаться на негативе.

Вычурная мрачность Misfits и других подобных групп, которые я открыл для себя чуть позже, помогла мне не только признать свои страхи и противостоять им, но и в конце концов принять их. Мне кажется, что истории о призраках, зомби, вампирах, домах с привидениями помогают нам осознать собственную смертность (сама же смерть, по сути своей, обыденна, и оттого становится куда страшнее).

По мере того, как я открывал для себя эту субкультуру, я все больше убеждался в том, что мои страхи больше не сдерживают меня. Я мог двигаться дальше. Я по-прежнему был не самым общительным ребенком, но мое относительное одиночество вполне меня устраивало.

Мне нравилось добиваться у людей какой-либо реакции. Я не особо общался с одноклассниками, но в то же время любил рассказывать шутки. «Вряд ли ты захочешь знакомиться или дружить со мной, но я уверен, что я смогу тебя удивить». Я всегда чувствовал это внутри себя. Лучше всего мне удавалось смешить взрослых, и я был этому очень рад, потому что они и были моей целевой аудиторией.

Я знал, что другим ребятам не было до меня никакого дела, но все же чувствовал, что если я выступлю на школьном шоу талантов в плаще и маске Призрака оперы, исполнив «Музыку ночи», то получу некоторое сиюминутное признание. Не уверен, что мне это удалось сделать, но по крайней мере я смог произвести впечатление. Этого я и добивался.

Когда другие ученики начальной школы спрашивали меня, что мне нравится, я отвечал им: «KISS и W.A.S.P». Они же, как я уже говорил, слушали поп-музыку. В конце концов я устал от этих разговоров и вернулся к рисованию картинок в полном одиночестве.

Я почти не общался с людьми, пока не завел своего первого настоящего друга – Кенни. Мы подружились в третьем классе. Он тоже был одиночкой. Я, наверное, слишком опекал его, так как считал себя более «взрослым» и в нем видел скорее младшего брата, чем сверстника (я боготворил Бэтмена, поэтому взял на себя смелость заступиться за него, как самопровозглашенный супергерой. Над нами издевались одни и те же дети). Кенни и я сблизились на почве любви к рок-музыке. Он любил Metallica так же сильно, как я любил KISS. Я показывал ему свои видеокассеты с KISS, а он мне – клипы Metallica.

Музыка, которая позволила мне преодолеть свои страхи и полюбить их, также помогла мне обрести моего первого друга. Моя одержимость тьмой наконец-то стала здоровой.

Тьма больше не была моим врагом. Она стала союзником.