Словно отражая состояние каждого человека в лагпункте, природа встречала москвичей недружелюбной погодой: еще ночью заметно похолодало, начался порывистый северный ветер, небо затянуло густыми тучами, и беспрерывно лупил мелкий, но холодныи дождь, впиваясь в лицо частой картечью.

Заключенные по нарядам отбыли на делянку. Ларионов ощущал тревогу, потому как знал, что сегодня на делянке будет промозгло: опять вернется много заболевших. Люди, не привыкшие к тяжелым работам, совершенно ослабнут. Но вынужден был довериться жизни. Иного выхода не просматривалось. Эти потери и страдания могли оказаться мизерными по сравнению с тем, что грозило случиться с людьми из-за деяний чрезвычайки.

В начале одиннадцатого Паздеев постучался в кабинет. Ларионов знал: приехали.

Он набросил дождевик и вышел навстречу комиссии. Вскоре присоединились Губина и другие сотрудники администрации.

Группа визитеров создавала удручающее впечатление: Туманов еле слез с телеги, измученный дорогой и дождем. За ним с раздраженным лицом к Ларионову шел в петлицах майора инспектор НКВД – невысокий человек средних лет с пронзительно холодными серыми глазами и мелкими заостренными чертами лица. Позади поспешали два безликих лейтенанта. Все в «кожаных» плащах.

– Инспектор ГУ НКВД старший майор Красин Николай Романович, – сообщил майор с безжизненными глазами.

За ним представились два лейтенанта из Новосибирска.

– Начальник отдельного лагерного пункта «Тайгинского леспромхоза», комиссар НКВД третьего ранга Ларионов Григорий Александрович.

Ларионов пригласил всех пройти в здание администрации, а не в избу, чем удивил Туманова, рассеянно озиравшегося по сторонам. Тот сразу заметил, что не вертелись рядом привычные приветливые и услужливые люди зоны: Федосья с ее «ставлю самовар», Кузьмич с его «баньку к которому часу?». На двери первого барака в глаза всем бросился огромный плакат с оторванным от ветра углом, который трепало из стороны в сторону: «Концерт в честь Великой Октябрьской революции отменен».

Майор Красин на мгновение остановился и внимательно посмотрел на плакат: косой дождь доставал до алой краски, и буквы уже стали оплывать, прокладывая недобрые борозды на бумаге. Грязлов по приказу Ларионова готовился к приезду комиссии, и вечерний и утренний развод на плацу проводил начальник вохры Фролов. Но Грязлову казалось, что плаката вчера еще не было.

Наконец комиссия добралась до администрации лагеря – невысокого, но длинного двухэтажного здания за штрафным изолятором. Внутри было душно, сильно накурено, пахло лежалыми вещами и заношенными носками. Тем не менее наконец представилась возможность отогреться, скинуть мокрую и паркую одежду и куда-то приткнуться.

Все это время Туманов издавал звуки, похожие на те, что производил Фараон, когда не мог ухватиться за кость. Он ужасно себя чувствовал и более всего нуждался в тепле, покое, уюте и благостном приеме Ларионова.

Худо-бедно путники распаковались, и Грязлов провел всех в комнату, где стоял накрытый свежей скатертью стол, а вокруг него – стулья для членов комиссии, Ларионова, Грязлова и Губиной. Вдоль стены выстроились лавки, на которые присели младшие по званию сотрудники зоны.

Ларионов за все это время не проронил ни слова, и только когда все расселись, представил подчиненных. Затем так же сухо обозначились и проверяющие.

Туманов был чернее тучи и все искал, нет ли чего выпить. Но на столе сиротливо стояли графин с водой и несколько граненых стаканов – ровно столько, сколько уместилось стульев вокруг стола. Туманов не сводил глаз с Ларионова, но тот казался спокойным и бесстрастным, не проецируя ни радушия, ни враждебности.

– Товарищи, – начал Ларионов, – добро пожаловать в Тайгинский лесозаготовительный отдельный лагпункт Новосибирского ИТЛ. Заместитель начальника лагерного пункта лейтенант Грязлов и начальник третьего отдела НКВД капитан Губина назначены ответственными с нашей стороны за проведение проверки. Обед в лагере предоставляется в столовой, которую вы сможете осмотреть в соответствии с регламентом. Но коли пожелаете принимать пищу не в столовой, сотрудники общепита смогут организовать питание в этой комнате – она выделена для вас на все время проверки. Если не возражаете, мы предложим немного горячего чая с дороги. Относительно гигиены вас проинформирует и ознакомит с удобствами товарищ Грязлов, а размещение…

Туманов закряхтел и закашлял.

– Григорий Александрович, думаю, мне и майору Красину можно будет разместиться у вас.

Ларионов едва улыбнулся другу глазами.

– Разумеется, товарищ Туманов. Сам хотел предложить. А вам, товарищи, – обратился он к двум лейтенантам, – будут предоставлены койко-места в общежитии для администрации казарменного типа. Оно позади здания, в котором мы находимся.

– А вы не живете в общежитии, товарищ комиссар? – спросил вдруг Красин.

Ларионов переглянулся с Тумановым, Губина потупила взор, а глаза Грязлова блеснули впервые за это утро.

– Николай Романович, – ответил спокойно Ларионов, – я принял лагерь у своего предшественника практически со всеми постройками, что есть на данный момент, включая дом для проживания начлага. На зоне достроены только новые бараки, санчасть и дополнительные хозблоки: склады, помывочные, сортиры, расширен блок питания. Перестроен актовый зал и проведено в него отопление. Впрочем, если руководство примет решение об изменении данного порядка, мы его незамедлительно исполним. Честно говоря, руководителям проверок удобнее останавливаться в доме. Да и важные документы там в большей безопасности.

– А своим администраторам вы не доверяете? – осклабился Красин.

–Конечно, доверяю,– широко улыбнулся Ларионов.– Но, как говорит товарищ Берия, «доверяй, но проверяй»[17].

Люди немного оживились и сдержанно засмеялись.

– И это правильно, – продолжил Ларионов. – Именно поэтому вы здесь, товарищи. Я правильно понял текст телеграммы?

Красин поморщился, а Туманов казался заметно скисшим.

– Григорий Александрович, мы обязаны проверять всех, – негромко и вежливо произнес Красин. – Ежедневно к нам поступают сотни жалоб и предложений, которые приходится лично проверять нашим сотрудникам – вам ли не знать. Товарищ Берия поручил тщательно проверить многие ИТЛ по стране. Вы – не исключение.

– Это необходимая мера. Бдительность – прежде всего… – сказал Ларионов нейтральным и дружелюбным тоном, не глядя ни на кого из своих подчиненных и прекрасно зная, что в системе ГУЛАГ исключением было бы как раз отсутствие проверки.

Возникло неловкое молчание. В это время в комнату вошел Паздеев с самоваром, за ним – стенографистка Жанна Рокотянская с подносом, на котором виднелись чашки, несколько комков сахара и сушки.

Туманов уронил голову. Ларионов приказал Паздееву помочь людям получить порции чая. Красин ослабил горловину гимнастерки. Ему так же, как и Туманову, нестерпимо хотелось выпить и закусить нормальной едой. Но по расписанию обед намечался в час дня. А было только одиннадцать.

После короткого отвлеченного разговора о природе и погоде приступили к обсуждению регламента проверки. Наконец подошло время перекусить. Красин решил, что можно поесть в столовой, чтобы заодно осмотреть ее и местных сотрудников.

Туманов, внутренне чертыхаясь, вынужден был идти со всеми. Он сильно отстал, и Ларионов дожидался его, пока Красин шел в авангарде с Губиной и Грязловым, который скучно, без энтузиазма, монотонно гнуся, рассказывал майору про лагерную обстановку. Губина периодически поправляла Грязлова, чем вызывала в нем ярость и негодование.

Грязлов был совершенно уверен, что Ларионов Губину ни во что не ставил и не мог нарочно назначить ее вместе с ним ответственной за проверку. Но он не представлял, что Губина имела столь подробные знания и воззрения на все, что происходило в лагпункте. Несмотря на то что ей по должности это знать и полагалось, Грязлов считал «маму Любу» недалекой и отсталой, относился к ней с некоторым презрением и юмором, как и большинство зэков.

– Ну, Гриша, этого я тебе никогда не забуду! – пропыхтел Туманов, утирая лицо от бьющего во все стороны иглами дождя.

Ларионов тихо засмеялся:

– Это отчего же? Я лишь привел лагерь к состоянию, о котором и ты, и все так долго пеклись.

– Ты хочешь нашей смерти, – не унимался Туманов. – Поэтому мы идем в твою столовую.

– Нет, Андрей Михалыч. – Ларионов взял его под локоть. – Рано помирать. Это только первые полдня. Вы тут надолго?

– Надеюсь, что нет, – ответил Туманов на удивление уверенно. – Донос пришел от вас. Кто-то из зэков удружил.

– Это свой, – спокойно сказал Ларионов. – Зэки не могут передавать сообщения. Они проходят через Губину: она чудная, но честная. Передал кто-то, кто свободно выходит с зоны.

– А у тебя их мало?! Этих свободно ходящих…

– Немало. Но вот оснований им не доверять мало. Они могут быть преступниками, но не дураками, чтобы рубить сук, на котором сидят. Если и настучал кто-то из зэков, то он или она должен быть в сговоре с администрацией.

– Ты кого-нибудь усматриваешь?

– Нет, – без колебаний ответил Ларионов, как и прежде в Москве, когда Туманов уже спрашивал его о подозрениях.

– Надо выкроить время и поговорить о заваренной каше с переводом в Москву… Черт знает что!

Они вошли в столовую. Столовая была убогой, но чистой и ухоженной. Не вызывало сомнений, что ежедневно ее тщательно моют.

Красин, конечно, это заметил. На длинном столе накрыли обед – жидкие мясные щи с серым хлебом и отварной картофель с гречкой и сельдью.

Туманов совсем сник. В душе он проклинал проверку и вообще всю лагерную систему. Он старел и не чувствовал более ни энергии, ни сил рысачить по дальним сибирским лагерям, после которых ему требовались недели в Минводах.

После молчаливого и аскетичного во всех смыслах обеда начался обход. Красина очень интересовал актовый зал. Но когда они подошли к нему, увидели заколоченную дверь. Ларионов стал озираться. Он не отдавал приказа и сам крайне удивился.

– Кто заколотил? – сурово рявкнул он.

На передний план вышел Паздеев.

– Я, товарищ начальник, – вытягиваясь и кося глазом, ответил он.

– На каком основании? Кто отдал приказ?

Из группы неожиданно выдвинулась Губина.

– Я, товарищ комиссар, – ответила она так же четко, как Паздеев.

– А вы на каком основании? – спросил Ларионов, чувствуя, как в уголках глаз начало щипать.

– Так концерт отменили, товарищ комиссар, – сказала, переминаясь, Губина.

– Кстати, – вдруг заговорил Красин с энтузиазмом. – Я видел плакат. Почему отменили концерт ко дню годовщины революции, товарищи?

– Нет возможности проводить, товарищ майор, – ответила Губина.

– А почему? – удивился Красин.

– Так из центра пришел приказ всех определить на общие работы. Проводить концерт силами администрации сейчас не представляется возможным, репетировать некому и не с кем, – закончила Губина.

Ноздри Грязлова подрагивали, желваки елозили. Он покусывал щеки, чувствовал подвох во всей этой истории, но склеить ничего в ладную историю не мог. Ларионова с Губиной или Паздеевым он не видел достаточно давно, а телеграмма пришла только вчера.

– Отставить невозможность провести концерт силами администрации, – нахмурился Ларионов.

– Есть отставить! – вытянулась Губина.

– Вы отвечаете за политработу на зоне, товарищ Губина. Соберитесь с администрацией и спланируйте концерт. Отменять празднование Великой революции кажется большим нарушением, чем снятие с общих работ зэков, которые столько недель репетировали.

Красин задумчиво оглядывал администрацию лагеря. Даже он не мог представить, как Грязлов или Касымов могли провести концерт. Он едва сдержал улыбку, представляя в роли выступающего Туманова, который уже еле держался на ногах от усталости и готов был рухнуть под тяжестью собственного веса.

– Осмотрим зал, – сказал сухо Ларионов. – Паздеев, открыть.

– Есть открыть! – Паздеев ринулся отдирать доски.

Уже через минуту они были в темном зале: Паздеев знал, как приколачивать ненужные доски. Кроме лозунгов, на стенах ничего не оказалось. Инструменты были составлены на сцене и накрыты брезентом. Рядом с фотопортретом «испытанного в пламени битвы»[18] Ежова висел уже теперь и портрет «суровой чести верного рыцаря»[19] Берии, чуть меньшего размера, чем ежовский, но лишь настолько меньшего, что для сравнения пришлось бы использовать рулетку. Как лошадь, не видя спины, чует слепня на крупе, так народ чуял близость опалы Ежова.

– Пройдемте в библиотеку, товарищи, – сказал Ларионов.

Они прошли через анфиладу, соединяющую библиотеку с актовым залом. Вдоль стен анфилады стояли небольшие лавки с рукодельными ковриками вместо подушек. Над лавками в деревянных рамках дедушки Ахмеда висели эскизы карандаша Мартынова и других местных художников – задумка Веры и Инессы Павловны, называвших анфиладу «будуарной зоной», чем тешили Ларионова и многих в администрации.

Красин окинул стены взглядом, всматриваясь в рисунки – натюрморты и пейзажи: заключенные знали, что к любому портрету могли придраться, и, по примеру считающих запретным изображение человека магометан, предусмотрительно нейтрализовали излишне придирчивых проверяющих видами забытых узбекских дынь и Черного моря.

В библиотеке тоже было пустынно и прохладно.

– Библиотекарь скончалась в этом году в родах, – сказал с искренней грустью Ларионов, впервые за все утро проявив настоящие свои чувства. – Теперь товарищ Губина курирует еще и библиотеку. Занятия для зэков больше не проводят, потому как учитель на делянке.

Он немного покраснел. Но в помещении было так серо, что никто этого не заметил. Грязлов слушал с кислым лицом. Ларионов впервые изумился его сходству с Ежовым – как он мог раньше этого не замечать?

– Григорий Александрович, – вымолвил Туманов, наконец приземлившийся на табурет в библиотеке, – может, к вечеру баню истопить прикажете?

Ларионов присел на край стола.

– Если угодно, то можно и истопить. Но вольные поселенцы в Сухом овраге. Фролов, организуй баню, – сказал Ларионов.

– И повариха там? – жалобно пробурчал Туманов.

– И повариха, – почти улыбаясь, ответил Ларионов. – Но Фрол – повар из столовой…

– Нет уж! – Туманов поднялся. – Я, как старший по званию в нашей комиссии, требую хотя бы на время нашего пребывания с проверкой снять с общих работ заключенных, которые отвечают за обслуживание!

Губина и Паздеев смотрели исподлобья на начальника. Ларионов нахмурился.

– Мы только их туда распределили по нарядам. У нас есть целая программа по реформированию администрации, чтобы свести к минимуму использование заключенных в работах на зоне и к максимуму – на общих. Верно, товарищ Грязлов? – неожиданно обратился он к заместителю.

Грязлов вздрогнул.

– Да, конечно, товарищ комиссар, – вяло сказал он.

– По этому поводу я собираюсь написать рапорт о необходимости увеличить штат администрации, – продолжил Ларионов. – Если, конечно, штатное расписание нам не утвердят в том виде, в котором мы его представляли ранее. По старому мы экономим приличные средства государству. Ваш рапорт может повлиять на приказ по штату…

Туманов был готов взорваться.

– Товарищ Красин, – заговорил он, потея от негодования, – как, по вашему мнению, может администрация проводить концерт? Как вообще это возможно?! Куда смотрит политчасть?

– Политчасть?! – Губина пошла наваливаться на провокаторов волной возмущения, словно вырвавшийся с полотна Айвазовского девятый вал. – Позвольте, товарищи! Под руководством политчасти был создан Комитет по исправительно-идеологическим работам, который немалого добился за прошедший год! – Губина вознесла палец к небу, продолжая неумолимо накрывать своей энергией присутствующих.

Ларионов знал, что теперь никто не решится ее осадить.

– Мы смогли переломить антисоветские настроения заключенных, отбывающих наказание по пятьдесят восьмой статье УК СССР. Мы привлекли к исправительным работам заключенных, проходящих по уголовным делам, кроме особо тяжких. И, между прочим, это наша заслуга, что на лесоповале значительно улучшились показатели – наши заключенные понимают важность своего труда для строек страны. Если потребуется, мы удвоим контингент, занятый в концерте ко дню нашей Великой революции! Но мы проведем его! – закончила она, поправляя гимнастерку, которая теснила ее респектабельную грудь.

– Товарищ Губина, – заговорил в воцарившейся тишине Ларионов. – Вы не зарывайтесь. Удваивать ничего не стоит. Мы выслушаем выводы и рекомендации товарищей из Москвы после завершения проверки. И сделаем то, что нам будет вменено.

Красин уныло молчал. Он так же, как и Грязлов, чувствовал какой-то подвох, но не понимал все же, в чем его сущность. На зоне никого не было. Посещение нескольких бараков показало, что бараки эти не были не хуже и не лучше, чем на других зонах. Единственное, что вызывало удивление, так это исключительная чистота и на территории, и в помещениях.

Когда в конце этого утомительного дня комиссия добралась до хаты Ларионова, Туманов готов был ползти к печи на коленях. Он первым расположился за столом, скинув сапоги, и просто стонал. Красин тоже присел за стол, оглядывая скромное, но аккуратное и уютное жилище Ларионова. С ними были два лейтенанта. Остальных отпустили.

За дверью чулана вдруг послышался какой-то шорох. Ларионов открыл дверь. Оттуда показались настороженные и вороватые лица Федосьи и Вальки.

– Доброго вечера, Григорий Александрович, – заискивающе залепетала Федосья. – Мы с Кузьмичом продукты привезли из деревни. Разгружаемся и – обратно.

Но Туманов уже шел к ним без сапог.

– Э-э не-ет! – заголосил он – Вы теперь никуда не поедете. Приказ. Велите им, Григорий Александрович, накормить членов комиссии и… напоить. А Кузьмича мы посадим в ШИЗО, если он не истопит баню. Немедленно!

Красин с презрением посмотрел на Туманова. Но в глубине души был благодарен за окончание этой правомерной пытки.

– Делайте, что сказано, – спокойно кивнул Ларионов. – А напоить разве есть чем? Если только у Кузьмича что припасено…

– Сейчас все наладим. Наскребем по сусекам, – бросила Федосья и быстро исчезла за дверью хаты.

Ларионов проводил ее нарочито суровым взглядом, зная наверняка, что после сусеков Федосьи еще ни одна комиссия не выходила из-за стола без посторонней подмоги.

Пока не было Федосьи, Валька, как Царевна-лягушка из рукавов, метала из кладовой на стол закуски: кулебяки с говядиной и яйцами, пирожки с картошкой, капустой и грибами, свиной рулет с клюквой, подстреленных на охоте Кузьмичом диких уток, копченых и фаршированных сушеными яблоками, три вида соленых грибов, ядреные малосольные огурчики, строганину из налима и хариуса…

– Жаль, горячего нет, – закончила она. – Но в столовой…

– Нет! – рявкнул Туманов. – Все и так хорошо. В столовой мы были днем.

– А это все из деревни свезли. Но если что не так, вы уж простите, – тепло улыбнулась Валька.

Ларионов указал на умывальник. И Туманов, как нашкодивший карапуз, вернул на тарелку пирожок и послушно пошел мыть руки.

Когда Ларионов вдоволь насладился унижением, он присел со всеми за стол и предложил поужинать «чем богаты». Тут и Федосья вошла с большим пузырем самогонки и небольшой бутылкой с наливкой Марты. Но потом она, как фокусник, который достает кролика из шляпы, стала вынимать из карманов еще бутылочки: настойку на кедровых орешках, на меду, на шишках, на хрену и на травах.

– Все по красноярскому ГОСТу, – радовалась Федосья, считавшая красноярские рецепты настоек лучшими, а все лучшее характеризовала как «по ГОСТу».

Лицо Красина оживилось. Ларионов знал, что все работники его организации были алкоголиками. Иначе как можно выполнять эту работу годами. Все психотерапевты кажутся тронутыми, все сотрудники пенитенциарных силовых структур – употребляющими… Ларионов и про себя так же думал. И он нещадно пил порою от непереносимости своей работы.

Члены комиссии жадно ели и неуемно хлестали. Сибирская земля была сурова, но щедра. Сам Ларионов почти не ел, но много не пил, как всегда в моменты концентрации.

Когда людей отпустил зажим, пришло время подвести итоги первого дня. Но Ларионов молчал. Он предпочитал дождаться инициативы с той стороны. Есть время для ожидания, есть для ускорения – знал он по опыту.

– Теперь кажется, что не так все и плохо, – вдруг промолвил Туманов, глядя на Красина.

Красин, как все напряженные и скованные люди, быстро пьянел и становился заполошным.

– Да, честно говоря, вся эта история с праздником кажется мне неприемлемой, Григорий Александрович, – сказал он, раскуривая папиросу Ларионова. – Как вы планируете решить вопрос, кроме идеи провести праздник силами администрации? Хоть товарищ Губина и весьма страстная дамочка, я бы не делал на нее ставки, – ухмыльнулся он.

– А зря, – весело прищурился Ларионов. – Поверьте, она – талантливая актриса.

– Возможно, – не поняв иронии, продолжал Красин. – Но я подозреваю, что среди вашего контингента есть и более одаренные кадры. Андрей Михайлович всю дорогу убеждал меня, что вы тут воспитали не только пролетарский дух в ваших подопечных. Но что среди них есть чем поживиться и в физическом, так сказать, отношении.

Ларионов криво улыбнулся, но угрюмо взглянул на Туманова. Туманов насупился и смотрел в тарелку, как провинившийся пес.

– Вас интересуют женщины? – невозмутимо спросил Ларионов. – Пролетарского тела захотелось?

Красин неприятно засмеялся, снова не уловив издевки.

– А вы шутник, товарищ комиссар, – сказал он, уже достаточно захмелевший.

– Не более чем Андрей Михалыч…

– Так вы что, брехали, Андрей Михалыч? – спросил, перегнувшись к Туманову, Красин.

– Я?! – пробурчал, краснея, Туманов. – Не то чтобы… Но я надеялся, что Григорий Александрович что-нибудь сообразит в виде, кхе-кхе, исключения.

Федосья следила за лицом Ларионова в ожидании сигналов. Но тот на нее пока не смотрел.

На плацу стало шумно. Ларионов понял, что заключенные вернулись с делянки, и сердце его мгновенно заколотилось. Он вдруг почувствовал опять опасность для них и для Веры. Все в нем противилось организации бордельных утех для комиссии. Но он беспокоился, что недовольство не слишком дружелюбного Красина может навредить его людям.

– Мы хотели бы осмотреть ваш контингент, – тут же подтвердил опасения Ларионова Красин.

Ларионов метнул взгляд на Федосью. Та сразу поняла, что имел в виду начальник, и выскользнула из дома. А Ларионов хотел, чтобы она указала охре построить заключенных так, чтобы лагерные женщины, вовлеченные в «социальное обслуживание», как называла это Губина, оказались в первом ряду, и чтобы Красин в случае чего смог выбрать для себя кого-то из них.

На плацу заключенные стояли, как обычно, шеренгами – продрогшие и усталые, измученные ветром и голодом. Стояли в ожидании переклички. Все уже знали о проверке и все были готовы, что для каждого из них она может обернуться чем угодно.

Туманов и Красин шли вровень с Ларионовым, который что-то им объяснял, пока велась перекличка. Он кивнул в сторону лагерных «социальных работниц», после чего Красин, впервые за весь день оживившись и посмеиваясь, стал делать обход с Тумановым.

– Носки выровнять! – прикрикнул Грязлов. – Вечно расхлябанные стоите! Как шваль на Хитровке.

Вера из второго ряда шеренги разглядела из-за плеча Ангелины шедшего немного позади Ларионова знакомого ей уже Туманова и с ним – члена комиссии в петлицах майора, придвигавшихся ближе к строю. В последнем ощущалось что-то неприятное и отталкивающее, несмотря на то, что внешне он был ладным и приличным. Туманов не вызывал такой неприязни, скорее улыбку. Вера помнила, как с голым задом летел он под гору прошлой осенью, когда ее «покрестили» ШИЗО. В ее восприятии тот был забавным стариканом. А вот Красин показался неуютным человеком. Она чувствовала в нем что-то сродни Грязлову – какую-то хладность к людям, отчужденность от жизни.

Члены комиссии поравнялись с колонкой Веры. Ангелина явно строила энкавэдэшникам глазки: Вера живо представляла знакомые, словно заученные ужимки. Она опустила голову, не желая встречаться глазами с Красиным и боясь смотреть на Ларионова.

Клавка выглянула из-за Таты. Сразу заметила напряжение Веры. Не лицо – ее фигура напоминала ту Веру, что появилась в лагпункте год назад.

– Мне нравится то, что я вижу, – ухмыльнулся Красин, остановившись напротив Ангелины.

Та собрала губки в дудочку, призывно блуждала глазами и моргала.

– Да, мила-а, – мурлыкал хмельной Туманов, уже знакомый с рыжеволосой сиреной по прошлому визиту.

Ларионов старался не задерживать взгляд на Вере. Но он видел ее опущенную голову и точно знал, что это могло означать: прискорбное презрение, боль и отвращение ко всем подобным ему – этим людям в форме.

– Григорий Александрович, я бы хотел познакомиться поближе с той красоткой, – вымолвил Красин, будто после некоторых раздумий выбрав на прилавке шапку.

– Это – Ангелина, – сказал спокойно Ларионов. – Ангелина, выйди из строя.

Ангелина весело шагнула вперед. Красин захихикал.

– Нет, Григорий Александрович, я бы хотел другую, – сказал он немного заплетающимся языком. – Вон ту – за ней…

Ларионов почувствовал, как сердце его ухнуло, оттолкнулось от дна утробы и понеслось с невероятной скоростью биться в груди, а в глазах потемнело. Вера вскинула голову, как хищник, готовый к мгновенному прыжку: ноздри ее и челюсть напряглись. Она смотрела в упор на Ларионова этим своим решительным и пронзительным взглядом.

– Это невозможно, – довольно резко сказал он.

– Почему же? – разочарованно и даже раздраженно спросил Красин.

– Эту женщину уже выбрал товарищ Туманов, – вдруг сказал Ларионов, произнося слова раньше, чем успевал их обдумать.

По рядам пронесся легкий гул. Вера округленными глазами смотрела на Ларионова. Опешил даже Грязлов.

Туманов медленно развернулся к Ларионову.

– Я прошу уступить ее сегодня мне, – невозмутимо сказал Красин.

Ларионов инстинктивно уронил руку на кобуру с револьвером.

– Если товарищ Туманов готов, – произнес Ларионов, глядя в упор на старика.

– Так что? – усмехнулся Красин. – Махнемся бабами, Андрей Михалыч?

Туманов сглотнул ком в горле и медленно перевел взгляд сначала на кобуру Ларионова, затем на Красина.

– Так что? – повторил Ларионов тоном, не оставляющим выбора.

Возникла пауза. В тишине послышался щелчок затвора. Кто-то перезарядил винтовку. Этот щелчок словно отрезвил Туманова.

– Я не могу, – вдруг произнес он как-то по-стариковски обреченно. – Не могу.

Красин какое-то время недоуменно изучал Туманова, но потом засмеялся – неприятно и натужно.

– Они все одинаковые – эти шлюхи! – сказал он. – Беру тогда рыжую.

Толпа, казалось, ухнула от разрядки. Туманов бросил на Ларионова растерянный взгляд, и они продолжили обход. Грязлов обронил с ухмылкой, проходя мимо Веры:

– Что они все в тебе находят?!

Вера оставалась неподвижной. С одной стороны ее подпирала Инесса Павловна, с другой – Тата. Они подпирали ее не оттого, что Вера могла упасть, а для того, чтобы та молчала. Словно сжали ее тисками: «Молчать! Только молчать!»

Федосья влетела в кухню и крестилась без передыху.

– Что опять вы так взбеленились-то? У вас глаза – что твои плошки! – посмеивалась Валька.

– Господи, помилуй, спаси-сохрани! – заверещала Федосья. – Хозяин чуть хмыря московского не уложил на плацу!

– Да как же?! – ахнула Валька.

– Ой, молчи, девка, молчи! – почти кричала Федосья. – Ой, дюже Ирка ему люба! Горе нам, горе!

– Да хватит вам причитать, не шмальнул же…

– Да ты что! – Федосья плюхнулась на стул прямо в верхней одежде и замотанном платке и выпила подряд из всех рюмок, а потом затолкала в рот целый огурец. – Там в толпе еще кто-то взвел…

– Батюшки, мать честная… – Валька прикрыла рот рукой. – А что стряслося-то?

– Эти баб выбирали, – быстро рассказывала Федосья. – И надо же такому случиться! – Федосья опять замотала головой и ложкой начала черпать что было в плошках. – Отец всемогущий!

– Да не тяни уже! Вечно тянешь…

– Фраер этот московский Ирку выбрал.

Валька снова ахнула и тоже тяпнула стопку наливки на кедре, быстро закинув в рот три куска налима и закусив подовым хлебом.

– Я, ей-богу, думала, Ларионова кондрашка хватит… Его рука как дернется к оружию! Сама видела! И вдруг говорит – это Туманова баба на сегодня… А тот лысый черт настаивает… И вдруг – щелк! Еще кто-то перезарядил. Тут москвича и попустило…

Валька слушала ее с набитым ртом и так и осталась с раздутыми щеками, когда в избу вошло руководство, а за ними и женщины. Следом за Ларионовым плелся Красин, с ним рядом – Ангелина. За ними – еле живой Туманов, за которым шла Вера с опущенными глазами. Позади – два лейтенанта с Надеждой и Раисой. Замыкала шествие озадаченная Клавка.

Женщины вскочили и стали быстро поправлять стол и метать из подсобки новые яства.

Валька пихнула Федосью:

– А Клавка-то на довесок, что ли?

– Дура ты! – засмеялась Федосья. – Потом объясню… Давай, сноровистей собирай – и питья побольше. Авось до дела и не дойдет. Наш их ушатает, свалятся все мордой в тарелки – и делу конец!

– А завтра-то как?

– Бог не выдаст, свинья не съест!

В дом ввалился Кузьмич с патефоном, и на душе у Веры стало поспокойнее. Какими родными ей показались все эти люди! Федосья с ее вечными интригами и сплетнями. Рыжая, мягкая, как ее сдобные пирожки, повариха Валька, вечно хохочущая и жующая. Кузьмич с его «пшла, шельма». Смешная Клавка, готовая со всеми драться и что-то доказывать… Даже Туманов казался каким-то безопасным, жалким, старым и уставшим от всего этого балагана человеком, которому хотелось уже давно сидеть где-нибудь на даче и любоваться внуками и гиацинтами. И он – истерзанный борьбой за выживание людей и ее выживание, с его надломленной судьбой и вечной впереди безысходностью надвигающейся новой битвы после только что чудом выигранного очередного изнурительного дела.

Вера решилась посмотреть на Ларионова, сидевшего на углу стола между Клавкой и Красиным, наискосок от нее и Туманова.

Он много сказал недолгим ответным взглядом, в котором были и усталость, и благодарность, и нежность, и призыв к доверию, и привычное близ офицеров напряжение… И где-то совсем на дне мерцал все же, несмотря на опасность обстановки, огонь его желания.

Туманов был бесконечно вымотан всем произошедшим и разочарован перспективой провести ночь без сна, охраняя покой возлюбленной товарища. И все же одновременно был рад, что этим вечером свинцовая посланница Ларионова не проложила путь во лбу Красина, и Ларионов не закончит жизненный путь перед судом военного трибунала.

Клавка изучала людей и обстановку, пытаясь сориентироваться в курьезной ситуации. В какой-то момент Клавка и Вера не смогли сдержать улыбки и опустили глаза в тарелки. Все же они были совсем еще молодыми девчонками, думалось Кузьмичу, который не смотрел ни на кого, но, как и Федосья, своим сердцем, которым так хорошо умел распоряжаться русский народ, чувствовал и знал все.

Девушки «социального фронта», напротив, были расслаблены и не замечали, казалось, напряжения остальных заседавших. Курили и пили, смеялись громко над дурными шутками Красина и болтливых лейтенантов, иногда с презрением оглядывая Туманова и Веру, которая по обыкновению почти ничего не ела и не пила.

– Что же, Андрей Михалыч, ваша избранница скучает над пустой тарелкой? – ехидно заметил Красин.

Туманов тотчас засуетился, чтобы наполнить тарелочку Веры. Но Вера сделала знак рукой.

– У меня второй день тошнота, – спокойно сказала она, заметив, как пристально смотрит на нее Ларионов.

Он словно следил за каждым словом и жестом присутствующих, предвидя, как те могли хоть чем-нибудь, любой оплошностью повлиять на ход событий. Клавка с удовольствием налегала на еду и кивала в знак подтверждения слов подруги.

– Она вообще у нас хилая и болезненная, – разошлась она, шамкая и заталкивая в рот кусок утиной ножки. – Хворая оглобля.

– Потанцуем? – сказала Ангелина, обвивая шею Красина и заманивая его в танец своим алым приоткрытым ртом.

Патефон заиграл «У самовара я и моя Маша», и пары стали топтаться на небольшом участке комнаты, утопая в сигаретном дыму.

– А что, комиссар всегда определяет женщин Туманову, когда тот приезжает? – спросил Красин.

– Да, – улыбнулась Ангелина. – И своих любовниц. Прошлой осенью в бане он одолжил ему Анисью.

– И где же она теперь? – заинтересовался Красин.

– На том свете, – безучастно сказала Ангелина. – Ее пристрелил лейтенант Грязлов.

Красин ничего не ответил, почему-то почувствовав, что подробности об этой истории скорее испортят ему настроение, чем позабавят, и лишь окинул взглядом застолье. Ларионов о чем-то энергично говорил с Клавкой, а Вера – с Тумановым.

– Мне кажется, мы тоже могли бы немного потанцевать, – вдруг обратилась к Туманову Вера.

Туманов всполошился и уставился на нее с мальчишеской нерешительностью. Но Вера улыбалась теплой и искренней улыбкой. Туманов заметил, как просто и нежно она смотрит на него. Каким покоем вдруг повеяло на него от этого доброго света!

Он протянул руку, и под проводившим их взглядом Ларионова они спокойно задвигались под звуки танго. Туманов немного нерешительно прижал Веру к своему большому пузу, но Вера так доверительно вложила в его руку свою, а вторую уверенно опустила на плечо, что Туманов окончательно проникся каким-то теплом к этой странной девушке с немного суровыми чертами лица и проницательными, живыми глазами. Он все же подумал, что грудь ее могла быть чуть более ощутимой, не без печали вспоминая Анисью. Но в тот момент, когда Вера посмотрела ему в глаза, конечно, понял, почему Ларионов потерял голову из-за этой политзаключенной и готов был на все ради нее.

Натруженным оком Туманов узрел странное сочетание дерзости, решительности и упрямства; и целомудрия, преданности и тепла. Именно эта энергия и составляла притягательность Веры, на которую как сомнамбула шел Ларионов.

В тот вечер Туманов впервые осознал всю глубину связи Ларионова и этой девушки в полинялом платье. Ведь Ларионов был готов пойти под трибунал!

Туманов понимал, что если бы он не подтвердил, что Вера сегодня ночью с ним, Ларионов бы Красина пристрелил. И знал Ларионова слишком хорошо: в некоторых обстоятельствах тот мог по велению сердца перейти черту дозволенного.

Теперь, когда Туманову стало известно происхождение друга, он уже не просто предполагал, но знал, что, помимо выкованной воли, в нем текла кровь офицера высшего состава русской армии. А кровь несла соль предков…

Офицеры и дамы галдели и пили. Федосья все тащила откуда-то пузыри с настойками, а Кузьмич подкручивал в углу усы, предчувствуя, что зря топил баню и до нее дело не дойдет. Впрочем, он ее сильно и не кочегарил. Знал уже, что баня, как и рассол, понадобится с утра, когда с похмелья, не помня вчерашний день и с ним – утопленные разврат и гнусности, столичные гуляки начнут приходить в себя.

Вера пыталась впитать все разговоры и атмосферу. Она теперь понимала, как проводил Ларионов ночи с такими гостями из года в год и как потом в пьяном угаре ложился в постель с какой-нибудь из женщин. Она покраснела, огорченная этими мыслями.

Ларионов словно читал эти ее мысли. Он был немного печален, хоть и поддерживал о чем-то разговор с Тумановым через стол, исподволь поглядывая на нее. Видел, как она сжимала губы от досады всякий раз, когда девушки или офицеры издавали бранные слова, говорили пошлости. И когда мужчины нахрапом, без стеснения тискали невольниц.

Ларионов не выдержал и опрокинул стакан самогона. Вера поглядывала на всех этих вояк с жалостью. Она думала о том, что, как и Туманову, на самом деле им необходимо человеческое тепло и принятие. Еще год назад жалость к ним казалась немыслима. Но время и внутренняя работа как-то странно стирали ядовитые чувства, словно выдавливая из памяти страшное и оставляя взамен острова надежды. Она не понимала, как можно жить без веры в людей. В безверии была какая-то обреченность.

Ларионов беспрестанно блуждал глазами по лицу Веры. И все время отворачивался в страхе, что Красин может это заметить. Он становился похожим на райскую птицу Киплинга, притворяющуюся подбитой, лишь чтобы обмануть кобру. Все его усилия были направлены лишь на одну цель: уберечь от насилия максимальное количество людей в лагпункте и любой ценой обезопасить ее.

– Где мы спим? – вдруг заплетающимся языком спросил Красин. – Что-то нет сил на баньку. Хватило бы сил на девку, – захихикал он, сжимая Ангелину.

Вера улыбалась Туманову, стараясь хоть как-то соответствовать роли и скрыть отвращение к происходящему.

– Вас устроит этот дом? – спросил Ларионов деловым тоном.

– Более чем, – благодушно ответил Красин.

– Тогда я устроюсь в кабинете, товарищ Туманов пойдет в мою спальню, а вы – в маленькой спальне, – сказал Ларионов и кивнул Кузьмичу.

– А вы, – обратился Кузьмич к лейтенантам, – пожалуйте за мной в баньку – там постелили уже. Не замерзнете…

Федосья с Валькой исчезли в кладовой, из которой вытащили стопки наглаженного постельного белья, и быстро, пока гости собирались из-за стола и все никак не могли напиться на посошок, всем перестелили свежую постель.

– Нам быть тут? – прошептала Ларионову Федосья.

– Ты останься. Валентина – в барак, – ответил так же быстро и тихо Ларионов. – Поспишь на печи, – улыбнулся он, зная, как Федосья расстраивалась, когда не могла на нее влезть.

Наконец все разбрелись по углам. В кабинете Ларионов сел за рабочий стол и закурил, прислушиваясь ко всем звукам в доме, как то делал Фараон на вахте, прикрывая глаза, но шевеля постоянно ушами.

Клавка спросила, можно ли прилечь на мгновение на диван. Ларионов кивнул, и через минуту Клавка уже сопела как младенец, поджав ноги в приспущенных разночинных мужских носках.

Ларионов добродушно ухмыльнулся: работники лесоповала редко страдали бессонницей.

Вскоре в доме стихло. Только слышались отдаленно возня и звуки, видимо, шедшие из комнаты, где расположились Красин с Ангелиной. Звуки постепенно становились более отчетливыми. Ларионов заволновался за Веру и глотнул немного коньяку прямо из бутылки.

Вера тем временем незаметно старалась рассмотреть спальню Ларионова. Туманов примостился за небольшим круглым столом, разглядывал отекшие ноги и кряхтел.

Комната была устроена просто, но удобно. Центр занимал столик, освещенный низко нависавшим бордовым абажуром с мохнатой желтой бахромой, и два пошарпанных венских стула, на одном из которых пристроился изможденный Туманов.

На столе стоял графин с водой, два граненых стакана и керосинка. Справа от входа возвышался дореволюционный дубовый платяной шкаф с встроенным зеркалом. Слева расположилась маленькая, узкая, обтянутая кожей софа, похожая на диван в кабинете, только в миниатюре. Вдоль стены против двери головой к окну заняла место самодельная тахта, тоже из дуба. Шириной метра полтора или чуть меньше с заправленной аккуратно постелью. Над кроватью висел портрет родителей Ларионова в рамочке дедушки Ахмеда. Подле тахты и софы пестрели чистые вязаные коврики, такие же, как в доме Марфушки.

Свет погас, и Туманов, тихо чертыхаясь, зажег керосинку. Вера подошла к кровати, и сердце ее застучало. Так захотелось утонуть в подушках и вобрать его запах. Не с ней Ларионов проводил в этой постели долгие ночи, но давно уже один – с бутылкой. Стало его так жаль…

Вера задернула брезентовую штору на окне и присела на тахту, неосознанно водя руками по постели.

Внезапно она поймала на себе взгляд Туманова и оторопела. Густо покраснела и обрадовалась, что в полумраке это невозможно заметить.

– Любишь его? – спросил Туманов немного устало.

Вера растерялась, но тут же собралась.

– Не понимаю, о чем вы, – тихо сказала она и отвернулась.

– Гордая, – улыбнулся по-отцовски Туманов.

– Что это? – Вера насторожилась. – Слышите?

Туманов прислушался. Генератор молчал, и в тишине дома отчетливо слышались причудливые звуки, напоминавшие рычание кабана, роющего землю. Туманов махнул рукой, усмехнулся и подумал, что Вера – все еще неискушенная девушка.

– Мала еще знать! Марш спать, а то меня твой начальник пристрелит ненароком, – усмехнулся он.

Вера смутилась.

– А в картишки не хотите? – вдруг весело спросила она. – Я хорошо в дурачка играю. Григорий Александрович, когда мы режемся, мне всякий раз продувает!

Туманов вздохнул. В душе он сочувствовал другу, который вынужден был играть в карты с девушкой, которую так долго бесплодно желал. Но было в этом и что-то трогательное и человечное. Туманов заметил, что в Ларионове больше не было той усталости и угрюмости, которые он видел в нем и в прошлом году, и прежде. Точно тот стал более сфокусированным и целостным. Словно ясно теперь понимал, что и зачем делал в жизни.

– А картишки-то есть? – спросил он с улыбкой, чувствуя, что и он заражен уже какой-то гуманностью, этой доверительной энергией Веры, словно обнимавшей всякого рядом.

– Я сейчас, – сказала Вера под сурдинку. – В кухне есть.

– Ты гляди, чтобы там Красин не появился, – пригрозил ей пальцем Туманов.

– Да я мигом, – засмеялась Вера и осторожно скользнула в коридор.

В прихожей было темно. Вера прислушалась. Напротив за дверью кабинета Ларионова не было слышно ни звука. На цыпочках она кралась в кухню, не сводя глаз с этой двери, и вдруг уперлась во что-то теплое. Она чуть не вскрикнула, но Ларионов быстро прикрыл ей рот рукой, а потом прижал к рубашке.

– Тише, Верочка, – прошептал он. – А я поджидал тебя.

– Откуда вы знали, что я выйду? – невольно улыбнулась она, подняв на него глаза.

– Ну, ты была бы не ты, если бы просто послушно уснула, – ответил Ларионов, невольно огладив ее плечи. – Как там старик?

– Мы хотим порезаться в дурачка, – смущенно сказала Вера. – Вышла за картами.

Ларионов молча оглядывал ее лицо в полумраке догорающих углей печи. В бабьем куте[20] на медвежьем тулупе сопела Федосья. Кроме ее сдержанного храпа, в доме все смолкло.

– Он и так дурак, – ласково прошептал Ларионов. – Негоже его лишний раз об этом уведомлять.

Вера потупила взор.

– Он добрый, я чувствую…

– Хватит охмурять мужчин, – промолвил он шутливо, но глаза его как-то странно блестели. – Они рискуют остаться с дыркой не только в сердце…

Вера отстранилась и нарочито надменно встряхнула головой.

– Вы выдадите мне картишки? – спросила она чуть громче.

Ларионов пропустил ее в горницу, и она по-хозяйски вытащила из ящика поставца колоду затертых игральных карт.

– А то и пасьянс ему раскидаю, – усмехнулась Вера на пути в спальню. – Меня мама научила.

– Боюсь, наш с ним пасьянс уже давно раскидан, – с немного грустной усмешкой заметил Ларионов.

Вера скрылась за дверью спальни.

Он столько раз мечтал об этом – увидеть ее в своей спальне. Теперь она была там и играла в карты с комиссаром НКВД, его боевым товарищем полковником Тумановым, а он бродил по дому. Клавка спала на диване, и Ларионову некуда было деться.

Он вышел на крыльцо и вдохнул холодный ночной воздух. Зима постучалась в двери внезапно, неминуемо и уверенно – как всегда в этих краях.

Ларионов отметил, что ничего не осталось от его прежней жизни, кроме самого лагпункта. Год перевернул все – и его тоже. Или он вернулся на уготованную судьбой дорогу?

Несмотря на все перипетии последних дней, он чувствовал счастье. Впервые за этот год он почему-то был наполнен радостью без подмеса еще каких-либо эмоций. Странным образом довольство это происходило оттого, что прошел день – никто не пострадал, все были целы и рядом. А он все еще дышал и наблюдал эту жизнь.

Ларионов немного удивился, но и успокоился от мысли, что радость оказалась более достижимым состоянием, чем представлялось когда-либо в прошлом. Она происходила от благодарности за пройденный день и все, что в нем произошло благостного, отметая в сторону воспоминания о пережитых тревогах.

Он оглядел плац и пошел на вахту к Кузьмичу.