На несколько дней наступило затишье. Вера отчаялась и думала, что их с Клавкой план провалился. Рябова работала по своим нарядам, Грязлов в привычной манере муштровал то охру, то зэков. Выпало много снега, и занялась зима.

Вера понимала, что время шло и никакая комиссия не едет, и скоро это станет очевидно. Уже обдумывали план отступления, как вдруг в столовую, где Вера мыла кухню после обеда, заглянул Паздеев. Он кивнул, и Вера, бросив тряпку, выскочила.

– Что?!

– Недавно Грязлов велел Потапу почистить стойло и после запереть конюшню. Тот собирается идти.

– Клюнули! – прошептала Вера и почувствовала холодок.

– Что происходит? – тревожно спросил Паздеев.

– Ничего! – Вера повязала косынку. – Будь недалеко от конюшни, и если услышишь крики или пальбу, беги туда. И никому ни слова!

– А Ларионов, конечно, не знает…

– Узнает, как только будут факты! – уверенно сказала Вера и бросилась к конюшне.

В бараке тем временем Клавка заметила, что Рябова куда-то засобиралась.

– Ты в наряд? – спросила она небрежно.

– Да, но мне через час, – сдержанно ответила Рябова.

– А я уже иду в столовку, – сказала Клавка и быстро вышла.

Она добежала до администрации взглянуть на наряды, сказав дежурному, что якобы позабыла, какой именно у нее наряд. Дежурный оказался новеньким и спросил фамилию Клавки. Та смело ответила: «Рябова».

– Ты через час в конюшне, – ответил он, и Клавка чуть его не расцеловала.

Она не нашла Веру в столовой и бросилась прямиком к конюшне. Ворота были открыты, и Клавка заглянула внутрь. Местный конюх Потап чистил денники.

– Ты чего тут? – промычал сердито Потап.

– Тебя Паздеев ищет, – без зазрения совести соврала Клавка.

– Это еще зачем? Я в наряде.

– А ты беги разберись и выполняй свой наряд, – сказала Клавка и скрылась.

Но на самом деле она завернула за угол и пронаблюдала, как через минуту Потап уже шел в сторону администрации, недовольно размахивая руками, как морж ластами.

Клавка нырнула в конюшню и осмотрелась. Внезапно она услышала тихий свист. Обернулась и увидела на чердаке за небольшим стогом сена Веру. Клавка мгновенно вскарабкалась по стремянке на мансарду, и девушки залегли в засаде.

Спустя минут пятнадцать вернулся Потап и, убирая денники, выматерил Клавку. Лошади переминались и фырчали; неодобрительно заблеяла Зинка. Клавка и Вера тряслись от беззвучного смеха, зажимая рот.

Наконец Потап закончил, вышел и запер за собой конюшню. Наступила тишина.

– И что теперь будем делать? – прошептала Клавка. – Он нас закрыл.

– Тише, – промолвила Вера. – Надо ждать. Волк идет на приманку… И вот еще: что бы ни происходило, надо молчать и не шевелиться. Поняла?

– Так точно.

Прошло около получаса, как вдруг замок залязгал, и ворота со скрипом открылись. В конюшню вошла Рябова с подкормкой для лошадей. Она поставила ведро и принялась раскладывать ее по яслям. За воротами послышался хруст снега. Вера узрела через просвет сена хромовые сапоги. Кровь стала стыть в жилах. Это был Грязлов.

– Что там у тебя, выкладывай, – раздраженно бросил он, оглядывая конюшню.

Рябова казалась подавленной и несчастной. Грязлов прошелся по конюшне и остановился возле нижнего стога, оглядывая его.

– Тут никого нет? Проверила? – вдруг спросил он.

Рябова вяло закивала.

– Я после конюха пришла – тут замок висел…

Грязлов подошел к стремянке, и она заскрипела под его весом. Вера и Клавка прижались к полу и зажмурились. Грязлов оглядел мансарду – повсюду было раскидано снопами сено.

– Этот Потап – балбес, – сказал он, спускаясь.

Потом отряхнулся и поправил гимнастерку.

– Чего молчишь? – рявкнул он. – У меня нет времени. Говори быстрее.

– Александрова сказала, что едет секретная комиссия, – дрожащим голосом заговорила Рябова.

Клавка провела большим пальцем по горлу.

– Что ты плетешь? – недовольно поморщился Грязлов. – Я не знаю ни о какой комиссии. Откуда эта шлюха начальская могла получить информацию?

Рябова потупила взор.

– Я не знаю, – взмолилась она.

– Хватит скулить, – сплюнул Грязлов и снова стал ходить вокруг стога. – Говори толком.

– Она сказала, что комиссия секретная, что случайно снабженец проболтался и что они будут снимать отпечатки у всех лагерных, включая администрацию, для какой-то серьезной проверки…

Грязлов вдруг схватил Рябову за шиворот и толкнул на стог.

– Она так и сказала?! – вскричал он. – Едут катать пальцы?

– Да, – заплакала Рябова.

– Заткнись, сука! – Он снова сплюнул. – И когда?

– С ее слов – на днях…

– Эта подстилка комиссара – как кость в горле! – Грязлов принялся ходить по конюшне, и лошади немного заволновались, словно чуя хищника. – Если бы эта сучка только ноги раздвигала под ним… А она вечно сует свой нос во все щели! Потаскуха московская… Твоему комиссару нравятся задиристые шлюхи, ты явно не в его вкусе, – захохотал он. – Ладно, – вдруг сказал Грязлов резко. – Вали отсюда и держи язык за зубами. Я должен запереть ворота.

Рябова схватила ведро и быстро ушла. Грязлов еще немного потоптался возле стога и тоже вышел, заперев за собой конюшню на висячий замок. Вера прижала палец к губам, делая Клавке знак, что Грязлов мог услышать их с улицы. Так они лежали в полумраке четверть часа.

– Как выбираться-то? – прошептала наконец Клавка. – Я чуть в штаны не наложила, когда он полез наверх.

– Я тоже.

– И что теперь делать?

– Интуиция подсказывает, что надо ждать…

– Чего?!

– Тсс… – Вера снова перешла на шепот. – Волк пошел на приманку. Осталось, чтобы захлопнулся капкан.

– Пока что нас в капкан захлопнули, – не унималась Клавка. – Ночь скоро на дворе. Поверка начнется, нас хватятся. Пойдут чесать лагерь, найдут тут, и Грязлов…

– Тихо! – Вера вдруг зажала Клавке рот. – Я чувствую, что это не конец… Если мы поднимем шум и начнем выламывать доски, он скорее нас схватит. И тогда мы завалим операцию и спугнем его навсегда. Он – матерый, я чувствую.

– Надо открыться Ларионову, – шептала Клавка.

– Поздно…

Клавка упала лицом в сено, потом перевернулась на спину, заложив руки за голову.

– Твоя взяла, – сказала она. – Идем до конца! А Рябовой бы темную устроить по-хорошему. Ссучилась, гадюка…

– Не время сейчас про нее думать! – Вера помолчала. – Знаешь, – сказала вдруг она мечтательно. – Не так я себе представляла конец года. Все равно человек надеется на чудо, на лучший исход.

– Ну, нас пока не подстрелили, как куропаток, – засмеялась Клавка.

– Пока нет, – улыбнулась Вера.

– Скажи честно, люди должны быть честными на краю пропасти. – Клавка вдруг повернулась к Вере. – Почему вы с Ларионовым до сих пор не вместе?

Вера смотрела перед собой, перебирая солому.

– Я знаю Ларионова с четырнадцати лет, – вдруг сказала она.

– Как это? – Клавка присела.

– Так. Влюбилась в него в Москве, когда он заезжал к нам с моим другом детства. Он сделал предложение. Хотел ждать. А потом ушел навсегда и забыл обо мне… И даже не вспомнил, увидав на зоне.

– И ты все это время молчала?!

– Инесса знает, и он с той зимы…

– Ну вы даете! – Клавка почесала макушку. – Так ты что, простить его не смогла?

– Не знаю…

– Ну ладно, допустим, простить не могла, но ты же любишь его, – просто сказала Клавка. – Все это знают.

Вера молчала.

– Я сама не могу в себе разобраться, – промолвила наконец она.

– А если бы он…

– Тише.

Девушки примолкли.

– Показалось вроде.

– Если бы он на коленях попросил прощения, ты бы простила? – сказала Клавка трогательно.

– Эх, ты – романтик с большой дороги. – Вера бросила в Клавку соломинку. – А еще меня зовут не Ирина… а Вера.

Клавка опустила глаза.

– Знаю, – сказала она, и Вера повернула ее голову к себе с вопросом. – Слышала пару раз, как Ларионов оговаривался… А как раскрылось?

– Я его московский подарок прятала под половицей в бараке. Вот. – Вера гордо оттянула брошь. – На пожаре он за ним, сам того не зная, полез в огонь… Где на зоне еще что-то спрячешь?

Вера обняла Клавку. Вокруг стояла тишина. Только лошади зафыркали.

– Шельма копытами землю роет, – сказала Вера, – будто больше нас знает… – И вдруг села. – Как я сразу не поняла – балда. Ай да Шельма!

– Что ты бормочешь? – недоумевала Клавка.

– Спускаемся, – скомандовала Вера.

– Как спускаемся? – изумилась Клавка, уже отползая задом к стремянке.

– У нас мало времени! Тайна «черного лейтенанта», похоже, раскрыта.

* * *

Приближалось время поверки. Инесса Павловна заволновалась – ни Веры, ни Клавки до сих пор в бараке не было. Все давно вернулись с нарядов, зэки пришли с лесоповала. Рябова сидела на вагонке, уставившись в одну точку.

– Наташа, – обратилась к ней Инесса Павловна, – ты не видела Веру и Клаву?

Рябова вздрогнула:

– Нет, они же в столовую как ушли…

– Да, да, как я сразу не подумала, – поспешила сказать Инесса Павловна. – Тебе нехорошо? Ты вся дрожишь…

– Я подмерзла в конюшне, – ответила Рябова.

– В конюшне? Ах да, ты же там в наряде была…

Рябова легла на вагонку и отвернулась к стене.

– Анна Ивановна, – подошла к Балаян-Загурской Инесса Павловна, – вы не видели вечером Александрову и Сердючко?

– Не было их весь день. Одна с утра ушла в столовую, другая исчезла ближе к вечеру, – ответила Балаян-Загурская. – Они же вечно мотыляются по лагерю и интриги плетут.

– Интриги?.. – повторила Инесса Павловна.

– А вы что, вчера не заметили? – понизила голос Балаян-Загурская. – Они за кулисами какие-то фортели с переодеваниями устроили.

– Вы про маски? – неуверенно и тревожно спросила Инесса Павловна.

– Вот именно, что про маски! – покачала пальцем Балаян-Загурская. – «Мрак ночи, убивая силу глаз… Чувствительность ушей острит у нас», – как сказал великий Вилли Шекспир в его бессмертной комедии «Сон в летнюю ночь»… Догадываетесь, о чем я? И неизвестно, – почти шепотом добавила Балаян-Загурская, – на зоне ли еще они… А по мне – пусть! Я в их возрасте тоже бы решилась. Куда вы?!

Инесса Павловна ринулась к своей вагонке и без раздумий достала бумажку, отданную ей Верой на хранение. Она развернула ее и пробежалась по тексту, потом схватила ватник и бросилась из барака.

Началась вьюга, и снег метался по плацу. Инесса Павловна прибежала в дом Ларионова и без стука вошла. Ларионов выглянул из кабинета на шум.

– Инесса Павловна? – удивился он. – Что с вами?

– Вы должны немедленно отменить поверку в нашем бараке! – воскликнула она.

Ларионов пригласил ее в кабинет и прикрыл дверь.

– В чем дело? – сурово спросил он.

Инесса Павловна протянула лист бумаги.

– Есть подозрение, что Вера и Клава устроили побег…

Ларионов побелел и жадно начал читать записку: «Я долго металась в сомнениях и раздумьях и понимаю, что меня будет сложно простить за сделанное. Но подозрения насчет определенной личности зашли слишком далеко. Мои призывы и доводы не работают. Я не могу быть услышана тем, в чьей власти помочь предупредить новую беду. Поэтому решила действовать одна. Это – мое решение. И ответственность за последствия несу лишь я. Если записку сейчас кто-то читает, значит мой план приведен в исполнение. Невинная жертва подлости злодея оставила ключ под нарами своей камеры – последнего ее прибежища перед тем, как ее кожа цвета магнолии остыла на моих руках. Возможно, найдя его, тот, в чьей воле помочь нам, все же поверит в обоснованность моих подозрений и доводов и сможет раскрыть зло, истоки которого ведут в „Сухой овраг“. Александрова».

Ларионов спрятал записку в несгораемый шкаф.

– Оставайтесь здесь. Мне нужно срочно в ШИЗО, – сказал решительно он.

– А как же поверка?! – воскликнула Инесса Павловна.

– Я прикажу не делать, – бросил Ларионов на ходу и вышел из дома.

Он быстро пересекал плац. Снег хлестал в лицо.

– Кузьмич! – крикнул Ларионов. – Поверку в первом бараке не делать. Запрещено!

– Есть! – бойко отрапортовал Кузьмич.

– Паздеева быстро ко мне.

– Да нет его нигде, сам искал почитай с восьми вечера, – прихрамывая, поспешал за Ларионовым Кузьмич.

– И этот замешан, – буркнул Ларионов. – В администрацию не иди. Стой у барака и ни души не выпускай и не впускай, кроме Александровой и Сердючко. И никому – ни слова!

– Вас понял. – Кузьмич заковылял к первому бараку, на всякий случай прихватив с вахты винтовку.

В ШИЗО Ларионов стремительно прошел к камере, где когда-то сидела Анисья.

– Сюда свет дай! – бесцеремонно приказал он дежурному.

Дежурный принес масляную лампу. Ларионов лег на пол и подлез под нары. В камере стояли лютый холод и вонь. Он просунул лампу под нары и посветил на тыльную сторону досок. Сначала он ничего не мог разглядеть, но потом вдруг увидел нацарапанное слово.

– Срочно ко мне Фролова и Касымова! – крикнул он из-под нар дежурному.

– А тут нет никого…

– Марш в казарму и скажи, чтобы взяли десяток вооруженных солдат и бежали к конюшне! – в бешенстве заревел Ларионов.

Конь… Ларионов вылез из-под нар и сел на край вагонки.

«Вы любите лошадей?» – Перед ним возник солнечный день и очаровательная улыбка Веры. «Я хочу наряд в конюшне…», «Только посадите Клавку в камеру Анисьи…»

Она решила, что это Анисья нацарапала… Как она могла прийти ко всему этому? Почему все сразу не рассказала? И как он мог быть таким болваном?

* * *

За стенами конюшни загудела вьюга. Было темно и холодно. Вера и Клавка лежали на чердаке.

– Надо выбираться, – прошептала Клавка. – Сейчас по лагпункту кипиш начнется.

– Да, – с горечью сказала Вера. – Ты права – мы ничего тут не добьемся.

– Погоди, – прошептала Клавка.

Висячий замок зловеще лязгнул. Девушки прижались друг к другу. Ворота тоскливо заскрипели. Кто-то вошел. Послышался звук чиркаемой спички, и через минуту в конюшне появился свет, исходящий от керосинки. Вера чуть подтянулась и увидела внизу Грязлова. Он достал длинный нож из голенища и быстро вскрыл несколько досок под Шельмой. Оттуда извлек пузырь с мутной светлой жидкостью, литров на десять.

Грязлов осмотрелся и вернул доски на место.

Потом прошел к стогу и начал вскрывать пол возле него, расчистив его от соломы и земли. Девушки услышали, как он вдруг начал выламывать все больше досок и издавать какие-то странные звуки, похожие на скулеж и скрежетание.

Вера неожиданно вскочила и крикнула:

– Вы не это потеряли, лейтенант Грязлов?! – Она вскинула винтовку и взвела затвор, направив дрожащими руками дуло на Грязлова. – Я метко стреляю, предупреждаю!

Грязлов замер, как зверь, прижимающий при опасности тушу к земле. Клавка все еще сидела в засаде, наблюдая за Грязловым оттуда.

– Мы все предусмотрели. Конюшня окружена!

Грязлов осмотрелся и воровато засмеялся.

– А ты не такая наивная, как казалось. Только вряд ли комиссар в курсе. Он бы не допустил, чтобы его шлюха так рисковала.

– Комиссар не в курсе, зато Рудников был в курсе, – бросила Вера.

– Рудников был тупым жандармом, – сплюнул Грязлов. – Ах ты сучка! – Он дернулся в сторону Веры, но она пальнула ему под ноги, и он снова замер.

– Это вы подожгли барак и свалили все на Анисью Фролову, – сказала Вера. – Вы были хитровским бандитом и прятались в трущобах «Сухого оврага». Потом примкнули к Красной армии, затерялись в толпе и начали вредить.

– Кто тебе поверит? У тебя нет свидетелей.

– Свидетели есть, хотя они мне и не нужны! И есть украденное вами оружие, которое я нашла после того, как заманила вас сюда при помощи стукачки Рябовой.

– Тварь! – прошипел Грязлов. – Коварная тварь! Я еще той зимой почувствовал, что ты опасна, когда ты подговорила этого старого дурака Кузьмича вырвать у Ларионова помилование для Фроловой. Но он-то тебе не верил. Он только хотел залезть тебе под юбку. Ему и в голову не приходило, что ты пойдешь на такой риск из-за какой-то подстилки.

– Вы оклеветали и убили невинного человека и пойдете под трибунал. Мне все известно…

– Только одно тебе неизвестно! – Грязлов выхватил револьвер, и раздался выстрел.

Вера вскрикнула и выронила винтовку. Грязлов схватился за плечо. Все происходило быстро и будто одномоментно. Упреждающий выстрел из-за ворот риги произвел Паздеев.

Грязлов выронил оружие. Клавка вскочила, чтобы повалить на пол Веру, но в это мгновение Грязлов уже выхватил из сапога тесак и метнул в сторону девушек. Нож попал в цель – Вера слышала этот ужасный звук вхождения тесака в плоть, но боли не почувствовала. Клавка, повалив ее, всем весом покоилась на ней и стонала.

Тут Вера увидела, как выше ее сердца начала быстро расползаться, как чернила по промокательной бумаге, алая кровь. Чудовищно торчала рукоятка.

Паздеев в это время уже влетел в конюшню и бросился на Грязлова. Но тот успел выхватить из другого сапога еще один нож и пырнул на всем лету юношу, а потом ударом повалил его на живот. Схватил винтовку упавшего навзничь Дениса, бутыль с жидкостью и ловко выскочил из конюшни. Ворота захлопнулись. Заскрежетал замок. Наступила тишина, а еще через короткое мгновение послышался знакомый, тихий роковой треск. В конюшне становилось все светлее, и потянулись дым и притягательный, родной запах горящей сосны.

Вера повернула Клавку на спину, стянула с себя линялое красное платье и отколола от него брошь Ларионова. Затем, подавив ужас, резко вынула нож, разорвала свое платье и сделала им перевязку, закрепив ее для верности чулками. Трясущимися руками Вера приколола брошь к правому плечу одежды Клавки. Та даже не кричала. Стонала, но пока сознания не теряла.

Дым все прибывал. Лошади в денниках начали тревожно топтаться, тянуть подвязки и ржать; все жалобнее и громче блеяла Зинка. Подле денников лежал на животе Паздеев.

Вера подтащила Клавку ближе к стремянке.

– Миленькая, попробуй встать! Умоляю! Мы с тобой такие борщи наварим, такие платья накупим. Ты только живи! Слышишь!

Клавка кряхтела, безуспешно пыталась подняться и сильно дрожала.

Вера слезла с чердака и бросилась отвязывать Шельму. Горящее дерево все громче трещало; волглые доски стреляли и шипели.

Вера пригнала Шельму под мансарду и привязала к стремянке. Потом влезла наверх, подтащила Клавку к краю и свесила ее ноги. Вылезла сбоку на стремянку и забралась на Шельму. Огонь крепчал, и Вера начала уже кашлять от дыма. Шельма затопталась, и Вера принялась ее успокаивать.

У нее тряслись руки и пересохло в глотке. Обреченный вопль козы словно гласил о безысходности и одновременно передавал панику.

Вера потянула Клавку, и та повалилась на Шельму, а потом сползла и плюхнулась на пол. Вера поволокла ее за ноги к воротам. Потом бросилась к Денису. Тот пытался шевелиться. Жив!

Вера перевернула его на спину. Нож вошел со стороны селезенки. Но по рукоятке она поняла, что нож был небольшим: большой Грязлов метнул в нее и попал в Клавку.

Надо было подтащить к воротам теперь Паздеева. Получалось плохо: юноша оказался тяжелым, а Вера ослабла от потрясения. Мышцы ее не слушались; ноги превратились в поролон, а руки онемели.

Паздеев пытался отталкиваться, чтобы подсобить. Клавка тем временем уже не стонала, а каким-то безучастным взглядом смотрела на Веру и Паздеева. В ее уставших светлых глазах мерцали рыжие блики пожара.

Тонкие стены конюшни вспыхнули. Лошади метались в денниках, дико ржали и бились о борта; коза пыталась выпрыгнуть из загона и падала с криком, сдерживаемая веревкой на шее.

Вера привязала Шельму, схватила вилы и начала просовывать их в щели ворот, пытаясь взломать доски. Кричала и звала на помощь. Воздуха стало не хватать – не столько от дыма, сколько от растущего жара.

Послышался знакомый хруст.

«Скоро рухнет крыша», – пронеслось в голове Веры.

И только она будет виновата в их смерти. Погубила всех!

Треск нарастал. Внезапно, как огромный взрыв фейерверка, вспыхнул стог, и заполыхал чердак – повсюду трещала и горела, как порох, солома, наполняя конюшню удушливым дымом. Вера боялась отвязывать лошадей и несчастную козу, чтобы они не затоптали раненых. Да и как теперь было отвязывать: вокруг все полыхало.

За воротами слышались крики. Люди пытались их взломать. Вера наклонилась над Паздеевым и Клавкой, стараясь закрыть их своим маленьким телом от балок кровли. На ней были только панталоны. Ватники сгорели на чердаке; платьем и чулками она обмотала рану Клавки; бюстгальтера не имелось: обнаженная женщина в панталонах, сгорающая с друзьями заживо в конюшне…

Вера потеряла осмысленность происходящего, обмякла и начала задыхаться.

Доски ворот разлетелись. Последнее, что она почувствовала, было как ее отволокли за ноги по снегу и бросили голышом на сугроб. Наперебой, вперемешку с ядреным матом отовсюду неслось:

– Быстрей давай – обвалится! Сашка, Фролов, – носилки! Брезент! Коней спасай! Козу тащи! Бинты! Кидай рубаху – нет времени! Нож не вынимай – истечет! Сердючку загрузили! Пузенко готов! Телогрейку кидай! Девку, девку укрой! Биссера бери! Гони!..

Через какое-то время ее уже куда-то несли на руках. Веру трясло от быстрого шага носильщика. Сквозь запах гари в носу она вдруг почувствовала свежий аромат снега и теплый родной дух его тела. Замотанную в телогрейку, он куда-то ее нес. Снег хлестал во все стороны.

Вера зацепилась пальцами за бушлат и чувствовала макушкой частое дыхание Ларионова. Слышались рев грузовика Пузенко и отовсюду отборный мат мужиков. За ворота зоны уже бежал гарнизон солдат с собаками.

А потом она оказалась в его постели. Над ней возникло лицо Инессы Павловны. Федосья несла таз и уже горячей тряпкой обтирала окровавленное и покрытое сажей лицо, обнаженную маленькую грудь и тело.

Вера теперь видела всех и все. Видела свое нагое тело в грязных панталонах; Вальку в дверном проеме с ужасом в глазах; Инессу Павловну с рюмкой коньяка… А потом этот коньяк влился в ее горло, и она начала кашлять. И ей давали теперь воду. Видела опустошенное, словно за час постаревшее лицо Федосьи с тряпками в руках, которыми она ездила по ней, как в другое время по кухонному столу.

А он? Где был он? Он нес ее и принес сюда. Но его не было рядом. А они?!

Вера вдруг вскрикнула.

– Тебе больно? – Инесса Павловна схватила ее за руку. – Где больно?

– Я… – захлебываясь, прошептала Вера. – Я…

– Тише, тише, сейчас уже все позади…

– Я не смогла… Я убила их… Где он?! – Вера затряслась и вцепилась в Инессу Павловну. – Он ушел… Он уехал! Уехал! Бросил!

– Вера! – Инесса Павловна выскочила из комнаты и ринулась к Федосье. – Где Ларионов?

Федосья тряслась.

– Вышел куда-то! Позвали уже!

– Вера, похоже, в истерике…

– Господи, святые мученики! – застонала Федосья. – Когда же напасти сгинут?!

Вскоре Ларионов вернулся. Он услышал крики в спальне и быстро прошел туда, скинув на ходу бушлат. Валька держала Веру за руки, а Федосья прижимала ноги к постели, наваливаясь на нее почти уже всем телом. В центре комнаты застыла Инесса Павловна, схватившись за голову.

– Девка не ест толком, а сильнющая, как росомаха! Не сдюжим! – кричала Валька.

Ларионов скинул фуражку, разом подхватил Веру и опустился с ней на руках на кровать, крепко прижав ее к себе. Она вдруг затряслась и заплакала, но перестала биться. Ларионов покачивал ее на руках, как младенца, похлопывая ритмично по спине.

Федосья, с растрепанными волосами, утирая пот, вперевалку подбежала к шкафу и вытащила его рубаху.

– Нечего девку голую тискать – срам один! – сказала она. – Надевайте.

Ларионов помог Вере одеться и снова прижал ее.

– Ступайте, – тихо сказал он. – Я побуду с ней. Справлюсь. Отряд все равно нескоро с поисков вернется.

Женщины послушно вышли, затворив за собой дверь. Федосья непрерывно крестилась и что-то бубнила. Поставили самовар, чтобы охолонуться.

Инесса Павловна присела у стола в оцепенении.

Ларионов сидел с Верой на руках и оглаживал ее. Она угомонилась и только подергивалась.

– Они погибли? – вдруг спросила она еле слышно, сжимая на груди Ларионова влажную гимнастерку.

Ларионов потерся лицом о ее макушку.

– Живы и на пути в больницу. Все будет хорошо. Лев Биссер их прооперирует, – уверенно сказал он. – Тебе сейчас надо успокоиться и немного поспать. Ничего не бойся. Тебе удобно у меня на руках? – спросил он, прижимая ее голову к груди.

Вера закивала.

– Вы не уйдете?

– Куда же мне идти? – ответил он ласково.

–А он?..

– Он… – Ларионов вздохнул. – Он сбежал. Его сейчас ищут, но, думаю, не найдут.

– Почему? – Вера подняла на Ларионова глаза, и он оглядел ее лицо, все еще немного перемазанное следами от крови друзей и пожарища, остановив взгляд на губах.

Ларионов с ужасом подумал, что даже сейчас – в эпицентре этой чудовищной бойни – он не в силах не думать о близости с Верой. И не понимал себя. Почему он так одержим? Но чувствовал, как в нем опять нарастает это неистребимое желание обладать ею.

Он был бы рад не хотеть ее сейчас. Но он хотел. Более того, знал, что сейчас, когда защиты Веры ослаблены и она находится в шоковом состоянии, ему бы не составило труда наконец завладеть ею. Да и терпение его давно было на пределе.

Ларионов снова прижал ее к груди, чтобы не испытывать себя искушениями.

– Потому что человек, который так конспирируется и владеет холодным оружием, вряд ли дилетант. Он – хитровский бандит, так ведь? – сказал он, покрывая ее макушку легкими поцелуями.

– Вы правда верите в это? – спросила Вера тихо.

– Несомненно. А теперь хватит об этом. Окрепнешь, и мы все обсудим. Согласна?

Она покорно кивнула, убаюканная его лаской.

– Вот и умничка. – Ларионов погладил ее по голове. – Сейчас же выпьешь немного настойки Марты, горячего молока с медом, и я тебя уложу спать, душа моя.

– Вы будете рядом?..

– Я буду в кухне – чуть выпью и поговорю с бабами о делах.

– А Федосья и Инесса Павловна не уйдут? – спросила Вера тревожно.

– Куда же им теперь? – улыбнулся Ларионов. – Будут тут спать. Ты скажи, как ты желаешь – так и будет, – добавил он глухо.

Вера почувствовала знакомое волнение. Она почему-то вспомнила далекий день в комнате на даче, где он впервые поцеловал ее. Вдруг нестерпимо захотелось разрубить этот гордиев узел и забыться с ним. Она слышала, как ускорился ход ее сердца. И он не мог не слышать, прижимая ее так близко.

Вера боялась взглянуть на Ларионова. Потом ее вдруг отбросило назад в конюшню, и возникло лицо Клавки, лежащей на земле с замершими глазами.

– Я выпью наливки, – вымолвила она.

Ларионов снял ее с рук и уложил в постель. Сходил в кухню и вернулся со стопкой наливки и кружкой горячего молока. Потом накрыл Веру одеялом и присел на край кровати.

– Пойду к бабам, – сказал он, дождавшись, пока она выпьет наливки и немного молока. – Иначе так ты со мной еще долго не уснешь. А отдохнуть надо. Это сейчас самое главное для нас. Я не потревожу.

Он поднялся и еще какое-то время в нерешительности смотрел на Веру. А потом вышел из комнаты, затворив дверь.

В кухне женщины тихо беседовали и уже пили чай.

– Григорий Александрович, уснула? – Федосья вскочила.

– Пока нет, но, думаю, скоро. – Ларионов прошел к буфету, вытащил бутылку коньяка и присел с женщинами.

– Выпьете? – предложил он Инессе Павловне, а затем и Вальке с Федосьей.

– А чего ж нет? – проворно сказала Федосья, только сейчас немного успокоившись. – Всем наливайте! Дюже струхнули мы.

– Много пить не буду, – сказал Ларионов с иронией. – Вдруг все-таки этого подонка поймают.

– Убег, гад! – Валька стукнула по столу.

– Тише ты, – шикнула Федосья. – Дай нашей девочке выспаться. Такое пережить…

– Девочка наша, конечно, сама заварила эту кашу, – тихо сказал Ларионов и выпил залпом коньяка. – Но виноват во всем я.

Инесса Павловна бросила на начальника недоуменный взгляд.

– Мне сразу следовало понять, что она не успокоится и будет дожимать свое дело. Я ведь нашу девочку знаю не первый год, как говорится. Она не могла смириться с убийством Анисьи, – промолвил он и выпил еще. – Все время повторяла, что та была невинна. А Грязлов все это время хранил в конюшне горючее и оружие.

– Где же он его взял, пес гниючий? – заверещала Федосья.

Ларионов достал папиросу и закурил, тоже постепенно обретая равновесие.

– Горючее понемногу подворовывал. А оружие… Пару лет назад тут одного охранника под трибунал подвели, помнишь? – обратился он к Федосье.

– А как не помнить? Оружие со склада украл… Ах вот оно чего!

– Парень пострадал, и там в обвинениях оказался замешан Грязлов. А я был, конечно, дурак – не разглядел в нем преступника. Поздно я принялся за Грязлова. И из-за моей неосмотрительности и гордыни пострадало много народу. Двоих сейчас везут в больницу с ножевыми ранениями…

– Ну вы уж не наговаривайте на себя. – Федосья махнула рукой. – Никто на него не думал такого…

– Это не так. Одна храбрая девушка думала. И то, что я узнал обо всех ее планах только сегодня, лишний раз доказывает именно мою тупость и узколобость. Она много раз твердила, что Грязлов нечист на руку. Но разум был затуманен другими вопросами…

Ларионов немного покраснел.

– Но вас можно понять, – вдруг мягко сказала Инесса Павловна. – Ира – невероятная женщина. Любой мужчина был бы увлечен другими… вопросами…

– Но я не любой мужчина, – грустно процедил Ларионов. – Я – начальник зоны, и отвечаю здесь за безопасность людей.

Он поднялся и вышел взглянуть на Веру. Вернулся через минуту.

– Спит. Что будем делать завтра?

–Надо ехать в Сухой овраг,– без колебаний начала Федосья.– Дождемся Кузьмича – узнать, что да как, хоть вздремнем маленько и сгандобимся[61] поутру. Если все обойдется, мужа Инессы Павловны привезем. А нет, тут уж… – Федосья утерла слезу. – А вам лучше с Иркой быть – не ровен час опять без вас истерику закатит.

– Думаю, Федосья права, – согласилась Инесса Павловна. – У нее только завтра начнет отходить шок. Будет рваться к друзьям в больницу – я ее знаю. Тем более она винит себя в случившемся. Впрочем, как и вы. Но она сейчас только в вас видит утешение и опору.

– Это – само собой, – кивнул Ларионов. – Я ее теперь без присмотра ни на минуту не оставлю. Уже принял решение… Зря тянул.

Женщины переглянулись.

– Вы вот что – идите спать. Инессе Павловне постелите в гостевой. Ты, Валентина, – на печь, а Федосья – с Инессой Павловной. Вдруг ночью придется выйти на зону. Лучше, чтобы все были под рукой.

– А вы-то в спальне изволите почивать али как? – без смущения и неодобрительно спросила Федосья, зная уже ответ.

Инесса Павловна смутилась.

– Пойду в кабинет. И нечего совать нос куда не просят!

– Ежели бы меня кто слушал в этом доме, так всего этого и не стряслось, – пробурчала Федосья. – И ничего, что Инесса Павловна все слышит. Она давно уже – свой человек. Все беды ваши оттого, что на поводу у бабы идете. Мужик должен идти наперекор бабьей воле. На-пе-ре-кор!

Ларионов ушел в кабинет, не ответив. Знала бы она, сколько раз он мучился от искушения пойти наперекор. Но Вера была и оставалась для него не только предметом мужского вожделения. Они стали подлинно близки. Ее он считал самым верным другом и соратником; объектом заботы и нежности; миррой для истерзанной души…

Как мог он просто повалить ее на кушетку и понудить к соитию? Ее отвращение стало бы для него самым страшным исходом из всех обозримых. В этом теперь виделась ему не только гнусность мужского самоуправства, но цинизм и пошлость, несовместимые с истинными доверием и нежностью.

Он лег на диван в форме и сапогах и долго думал. А потом принял окончательное решение: нечего тянуть дальше. Но даже притом, что Ларионов был уверен, что это решение обернется лучшим (прежде всего для Веры), он все же не мог не думать о том, что она спит там, в его постели, в его рубахе, на расстоянии десяти шагов…

В вечер пожара он назначил Фролова исполняющим обязанности заместителя начлага. Поиски оперативно-разыскной бригады с собаками ничего не принесли, как Ларионов и предполагал. Той же ночью он составил рапорт, который Касымов под утро повез в Новосибирск. Ларионов знал, что рапорт дойдет до Москвы мгновенно. Пока там отреагируют и организуют комиссию, пройдет время. В запасе оставалось порядка суток.

В рапорте он подробно изложил обстоятельства, при которых Грязлов покинул лагпункт. В общих словах сообщил о ранении сержанта Паздеева и заключенной Сердючко. Также доложил, что в тайнике, обнаруженном в конюшне, находились ГСМ, которые бывший лейтенант Грязлов прятал под полом денника, и оружие с серийными номерами, которые, вероятнее всего, совпадут с указанными в деле осужденного сержанта Брюквина.

Брюквин по тому делу получил двадцать лет строгого режима. Ларионов частично уповал, что данная информация может помочь парню, если тот еще жив, освободиться хотя бы по УДО. Он не включил в рапорт Веру – у него были на нее другие планы.

Ларионов вызвал криминалиста (которого, разумеется, не было в администрации лагпункта, но каковой имелся в бараке в качестве заключенного) и поручил ему и Фролову провести следственные действия по снятию отпечатков с поверхностей, к которым мог притрагиваться Грязлов, включая оружие в ящике. Был еще нож в бочине Паздеева, но его мог привезти только Кузьмич, и, скорее всего, на нем стерлись следы, как произошло и с тесаком, пронзившим Клавку: Вера извлекла нож и оставила на нем свои пальцы. И найдется ли он теперь в пепелище завала?

Криминалист для большей ясности картины предложил прокатать пальцы всех сотрудников. Странным образом фантазия Веры и Клавки воплощалась в действительности, но не руками выдуманной комиссии, а самих жителей зоны. Прокатать пальцы сотрудников не составляло труда. Сложнее было найти хорошие отпечатки Грязлова. Работы предстояло немало: криминалист собирался использовать сажу и самодельную клейкую ленту для снятия оттиска с поверхностей.

Комнату Грязлова опечатали сразу после его бегства до начала работы криминалиста при свете дня. У входа поставили конвоира. Кроме того, ночью была запущена инвентаризация склада оружия и боеприпасов. Грязлов имел доступ к арсеналу, который сам Ларионов ему и обеспечил.

Фролов отрапортовал, что не хватает двух винтовок, которые не значились среди прочего оружия в ящике с конюшни. Одна из них принадлежала сержанту Паздееву – с ней сбежал Грязлов. Но где была вторая? Еще одна загадка.

Револьвер Грязлова остался в сгоревшей риге. Другого оружия, кроме холодного, при нем не было. Либо существовал другой тайник. В бараках прошли обыски, переворачивали всю зону – каждый ее уголок, каждое здание, искали под всяким «кустом и листом».

Тайника не обнаружили. Необходимо было допросить утром Рябову – она наиболее полно владела информацией о Грязлове. Ларионов телеграфировал в центр данные Рябовой для дополнительной проверки.

Но одного он не сказал никому: ни криминалисту, ни женщинам накануне ночью, ни Вере. Признаваться было теперь поздно, так как он понимал, что это может Веру сломать.

В тот вечер, когда он вызвал к себе в кабинет Грязлова и почувствовал, что заместитель лжет о Москве, он упаковал стакан лейтенанта и отвез в Новосибирск для снятия отпечатков и проверки Грязлова в столице. Но результаты проверки прийти не успели – Вера действовала быстрее. Она и так винила себя в произошедшем с друзьями, и раскрой Ларионов правду теперь, Вера бы не смогла простить себе ни того, что пострадали Клавка и Паздеев, ни побега Грязлова.

Ларионов принял решение ждать результатов из Москвы, не посвящая в дело никого, особенно Веру. По-прежнему считал именно себя повинным в случившемся, потому что не рассказал Вере о том, что отвез стакан с отпечатками Грязлова на экспертизу. Ведь мог предотвратить развязку в конюшне.

Он время от времени заглядывал к Вере – она спала в той же позе, в которой он оставил ее ночью.

На рассвете Кузьмич вернулся из Сухого оврага и направился прямиком к хозяину.

– Можно? – Он заглянул в кабинет, устало снимая шапку.

– Входи, Макар Кузьмич! Ну как? – Ларионов внутренне замер в опасении услышать горькие вести.

– Сердючку привели в чувство, жить будет! Паздеев… – Кузьмич плюхнулся на диван.

– Жив?!

– Жив.

Ларионов сел за стол и вдруг стал интенсивно растирать лицо. Кузьмич понял, что хозяин прятал слезы.

– Эх, ваше высокоблагородие, – протянул он, – на земле сыскать справедливости не всяк удачлив. Но на небесах вам зачтутся ваши добрые деяния…

– Как Губина?

– Сидит подле соплячника, – весело сказал Кузьмич. – Выходит.

– Откуда ты так уверен? – Ларионов измученно посмотрел на Кузьмича.

– Так сила любви – она почище любой пилюли выхаживает, – улыбнулся Кузьмич.

Дверь дернулась, и в комнату ворвалась Полька.

– Где он?!

– Тебя стучать не учили? – холодно сказал Ларионов.

– Он жив?! – Полька словно не слышала начальника.

– Да жив, жив. – Кузьмич махнул рукой. – Дохтур наш его зашил и положил для тебя дозревать.

Полька плюхнулась на диван и заплакала.

– Молодой еще – заживет до свадьбы вашей, – засмеялся довольно Кузьмич и по-отцовски потрепал Польку за гриву.

– А Александрова? Где Ира? – вдруг вспомнила Полька.

– Спит у меня в спальне…

– Ее не ранило?

– По счастью – нет.

– Какая радость! – Полька вскочила и куда-то скрылась.

– Чумные бабы… – Кузьмич погладил бороду.

– Да уж… – Ларионов бросил на стол карандаш и вышел в кухню.

Женщины уже собрались вокруг стола. Ларионов сообщил Инессе Павловне, что ее супруг вернулся после удачной операции Паздеева. Клавдии тоже зашили рану и положили на реабилитацию – тесак не зашел слишком глубоко из-за костного барьера и чудом не задел важные сосуды.

Инесса Павловна выдохнула и побежала узнавать подробности у Левушки. Федосья налаживала блины. Валька ушла в столовую – в наряд вместо Веры. Можно было ехать в Сухой овраг позже: Губина была надежной сиделкой для сына.