– Там позвонили сейчас, разборки какие-то. Давай пройдемся, глянем?

– Пешком?

– А зачем машину гонять?

– Так я без формы, как я туда официально пойду?

– А ты что, без формы не сотрудник?

Минин сомневался, но все же пошел следом за Жижковым, который, насвистывая что-то себе под нос, уверенно направлялся к дому номер три. Толпу они заметили издалека: разнополые граждане что-то возмущенно кричали, доказывали друг другу, разводили руками. «Надо было по форме идти», – тоскливо подумал Минин. Они подошли ближе.

– Уча… – начал представляться лейтенант, но Жижков дернул его за рукав.

– Здравствуйте, граждане! – довольно развязным тоном сказал он. – Что за митинг?

– А ты хто такой? – раздалось из толпы. – На хер иди.

– А ты «по форме» хотел, – хмыкнул комвзвода. – Так че, по какому поводу собрались? Я тут хату купил недавно…

На него тут же накинулись со всех сторон; Минин перестал что-то понимать довольно быстро, но Жижков был закаленным и информацию фильтровать умел даже из воздуха. Через пару минут он уже знал: в квартире пятнадцать, что во втором подъезде, поселился наглый мужичонка, мусор выбрасывает на лестничную площадку, по ночам врубает музыку до четырех утра, водит пьяных и голых баб шлюшной наружности, и управы на него нет.

– Еще машина его весь двор перегородила! – крикнула какая-то женщина из толпы. – С коляской не проехать! Вон, белая, страхолюдная!

Минин посмотрел, куда показывали; возле подъезда стоял светлый «Джилли».

– А что он, дома?

– Сейчас нет! Скоро придет, и опять начнется! А у меня дети маленькие!

– В подъезде вонь стоит!

– Вот мразь какая, – сказал Жижков. – Мне такой сосед на хер не нужен. Давайте так! Напишем сейчас пару объяснений, а я грамотно заявление накатаю да сегодня же в полицию отнесу! Пусть припугнут его!

Поднялась суета, впрочем, довольно организованная. Кто-то написал объяснение сам, у кого-то их отобрал Минин. Жижков еще раз погрозил кулаком в сторону «Джилли», клятвенно пообещал разобраться и, не прощаясь, пошел прочь; Минин поспешил за ним, и вскоре оба оказались на парковой аллейке, ведущей к полиции.

– Видишь, – шагая по выложенной камнями дорожке, наставлял участкового Жижков. – Ты и объяснения отобрал, и на место вышел, и в конфликт ни с кем не вступил. Сейчас черканешь рапорт, что такого-то в квартире по месту прописки не оказалось, следовательно, факты не подтвердились, и живи спокойно.

– Надо было хотя бы подождать его, предупреждение сделать…

– Да на черта тебе это? Видел, какая толпа? Они бы, если поняли, что мы из полиции, с живых бы не слезли. А клиент борзый, с ним если говорить, то с глазу на глаз.

– Но они опять пожалуются!

– И пусть жалуются. Может, к тому времени он от них устанет да прекратит хулиганить. И шлюшных баб водить. Может, тебя на другой участок переведут. Главное, на сегодня отработали.

Минин чувствовал себя Иудой от полиции. К нему обратились за помощью, а он всех надул и сбежал. Но Жижкова это совершенно не беспокоило, он перевел разговор на тему своей невыплаченной ипотеки, и потихоньку участковый переключился с тяготящих его мыслей.

Начало июля незаметно сменилось сентябрем, менялись и лица граждан, обращавшихся за помощью в РОВД, но события иногда повторялись, как и участвующие в них сотрудники. Как, например, Краев, который зашел в дежурку по своим делам, а получил приглашение на выезд в составе оперативной группы на знакомую улицу.

– Какой-какой адрес?

– Да куча заявлений оттуда была, устали объяснять, что это не к полиции. Там бабка квартиру захламила.

– Точно! – вспомнил Краев. – Я еще ездил туда с малахольным нашим, участковым-новичком. И что сейчас?

– Вроде как не выходит уже больше двух недель, и воняет еще сильнее.

– Да ну на хер. Это ж туда лезть и среди мусора ее искать. Пусть уже догнивает до конца, потом все вместе экскаватором выгребут.

Миронько укоризненно посмотрел на оперативника.

– Ну ты это… Человек, может, умер.

– Да ты не видел эту квартиру. Помереть – то лучший выход.

…В знакомом дворе Краев встретился с Мининым, который прибежал с другого происшествия – разбитых цветочных колпаков в палисаднике. Он кивком приветствовал участкового.

– А я еще раз сюда приезжал, – сказал Минин. – Где-то с месяц назад. Она мне дверь открыла, обещала убраться.

– Убралась, – пожал плечами Краев. – Надеюсь, там изнутри дверь закрыта.

От Следственного комитета дежурил самый старший из сотрудников Виктор Мокин; он откровенно не любил выезжать на подобные происшествия, поскольку давно уже занимался преступлениями экономической направленности и копание в грязи осталось в далекой следственной молодости. Сейчас он стоял неподалеку от подъезда и разговаривал с главным по дому.

– Слушай, – обратился он к Краеву, – ну смерть естественная, мне тут делать нечего.

– Мы еще дверь не вскрыли.

Краев изначально недолюбливал всех следователей комитета, а Мокина в особенности.

– Ну вскроем, и что поменяется?

– А вдруг она там с топором в башке лежит?

Мокин поморщился:

– Кому она нужна?

– Черным риелторам! – влез Минин, вспомнивший рассказ Голикова о схожем происшествии. – Убили, чтобы квартиру отжать!

На участкового с изумлением посмотрели и следователь, и оперативник. Если Краев и говорил о топоре в голове, то только чтобы позлить комитетского и не дать ему уехать раньше времени, спихнув весь материал на участкового как «скоропостижку». Неожиданная, да еще и искренняя поддержка его версии, влекущая за собой потенциальный геморрой с раскрытием преступления, ему была совершенно не нужна.

– Какие риелторы? Ты газет начитался?

– А что! – продолжал Минин. – Было уже такое! Убили бабку, а квартира потом государству перешла! Она тут так всем надоела, что все возможно! Она и мне жаловалась в прошлый раз, что ее затравили.

Мокин посмотрел на участкового с ужасом.

– Ты рапорт писал об этом?

– Нет, была устная беседа. Для профилактики.

– Вот и забудь тогда. Если только у нее реально топор из башки не торчит. Если торчит, пойдешь свидетелем.

– Или подозреваемым, – буркнул Краев. – Идем, вон слесаря притащили.

Бодренький пожилой слесарь предупредил, что вскроет дверь, но на месте не останется и объяснения давать не будет: много вызовов, так что никаких показаний и повесток. «Условия он ставит», – возмутился было Мокин, но оперативник попридержал его: пусть вскрывает да едет, другой пользы от него все равно не будет. Дверь была вскрыта на раз-два. Запах стал невыносимым.

– Слушай, – отходя на два шага назад, сказал следователь. – Мы тут трупным ядом траванемся. Оставь дверь, пусть проветрится хоть немного.

– Да она не проветрится, там окна закрыты.

– Твою же мать, ну выбей окно! Ай, – махнул рукой Мокин и вышел на улицу. Минин заглянул внутрь квартиры: тяжелый запах гниения вперемешку с ароматами мусора, дышать было абсолютно нечем. Бабки он не увидел.

– Что там? – спросил из-за спины Краев. – Есть труп?

– Не вижу. Сейчас, попробую в спальню пройти. – Минин закашлялся.

– Ты воздух не вдыхай! Да и выйди вообще, сейчас санэпид подъедет, в масках зайдут, посмотрят!

Минин покачал головой, хотел ответить, что нужно найти покойную, но закашлялся еще сильнее. В ту же секунду кто-то схватил его за плечи и потащил назад, поставил у стенки в подъезде; здесь воздух был более живительный.

– Я же говорю: не вдыхай, – сказал Краев. – Там даже без трупа запахи жуткие.

– Надо же посмотреть, там она или нет.

– Ты плавать умеешь? Дыхание задерживал? Ну вот и тут то же самое.

Минин кивнул, посчитал до пяти и снова зашел в квартиру; на этот раз ему удалось, протискиваясь сквозь хлам, осмотреться. В спальне было пусто, как и в туалете, и в ванной. Смерть нашла Гулякову на кухне: она сидела на стульчике за загаженным, заставленным банками, коробками и пакетами столом, уронив голову на грязную тряпку. Труп уже успел вздуться из-за духоты в квартире. Минин с сожалением посмотрел на покойницу, подумав, что в психиатрической лечебнице, возможно, она была бы еще жива.

– Минин!

Участковый поспешно развернулся и, переступая через груды мусора, вышел в коридор. На пороге двери стоял Краев.

– Ну?

– В кухне. На столе.

– Что – на столе?!

– Покойная.

– На столе лежит?! – не понял Краев. Участковый помотал головой.

– Нет. Голова на столе.

Оперативник отодвинул Минина и в два шага оказался в кухне; послышался короткий матерок, и он вернулся обратно.

– Минин, – сказал он, – «голова на столе» – когда тело где-то отдельно. А это называется «сел за стол и помер». В рапорте не перепутай.

Следователь таки настоял на «скоропостижке» и смерти ввиду почтенного возраста, хотя Минин пытался возражать:

– А если ее довели, поэтому сердце не выдержало? Она же говорила мне, что соседи ее обижают.

– Тебе охота этим заниматься? – подходя к своей машине, спросил Мокин. – Тогда добро пожаловать. Собирай материал, прямо хороший, чтоб сразу дело возбудить. Правда, не знаю, по какой статье, ну сам придумаешь. Только смотри, чтоб тебя потом эти соседи не начали обижать.

– В каком смысле?

– В таком. Бабка устроила срач на весь дом, что ей нужно было, цветы по пятницам дарить? Конечно, на нее все были злые! А потом будут на тебя, если ты идиотские вопросы начнешь задавать.

– А вероятнее всего, она от своего же мусоросборника и траванулась, – поддержал Краев. Минин вздохнул:

– Надо было тогда ее в больницу отправить. Жила бы еще сейчас…

– Да на хер она нужна? – сплюнул Мокин, сел в машину и откозырял оперативнику. – Давай, надеюсь, не увидимся.

– И я надеюсь!

– Уровень преступности среди несовершеннолетних не снижается, – монотонно говорил начальник РОВД Пеганов на совещании. – В нашем отделе ПДН отличается по этому поводу особенно. Товарищ Харов, я прошу обратить внимание на то, что в конце месяца мы будем выступать в прокуратуре с отчетом. И если там опять будут те же печальные цифры…

Он не договорил, но это было и необязательно. Харов вышел с совещания с намерением разнести своих сотрудников на молекулы. За ним уже висел выговор, который майор рассчитывал снять к Дню полиции, – такие подарки иногда делало областное ГУВД; если сейчас в прокуратуре будут недовольны результатами, как бы второй не прилетел. Сотрудники уже были в курсе повестки дня и сидели в кабинетах, не отрываясь от работы.

Больше всего, конечно, досталось Моховой. Надежду после длительной устной взбучки стали гонять по всем неблагополучным семьям почти что кругами. Она не успевала собрать документы на одного поднадзорного, как приходилось работать по еще пятерым; на очередном профилактическом рейде даже сотрудница опеки Кийко заметила, что с девушкой неладно.

– Большая нагрузка? – спросила она, когда комиссия подходила к очередному дому – разваленному, с покатой крышей, стекла закрыты фанерой. Здесь проживала многодетная мать Оля Викушина с очередным своим кавалером; судя по звукам, в доме отмечали или день рождения, или просто очередной четверг. – Вы очень бледная.

Надя только вяло кивнула.

– Еще и то убийство. – Кийко покачала головой. – Мне тоже пришлось писать объяснения. Вы выезжаете проверять мальчика, который под домашним арестом?

– Маркова? Выезжаю раз в неделю.

– Атмосфера там, конечно… Мать в больницу хорошо бы, по большому счету. Буду поднимать этот вопрос в следующем квартале – возможно ли определить мальчика в социальный приют. – Сотрудница опеки вздохнула. – Ладно, идемте…

Марк очень плохо спал по ночам. Когда мать в коридоре начинала задыхаться и хрипеть, ему казалось, что это хрипит таксист, в которого он раз за разом втыкал так «удачно» прыгнувший в руку нож. Стоило машине затормозить неподалеку от их дома, Марк вскидывался, смотрел, не родственники ли убитого приехали за ним вершить возмездие. Стук ветвей по крыше казался ему стуком в дверь; стоило заснуть, как он снова переносился туда, где смотрел в глаза таксиста, из которых уходила жизнь. Это не были муки совести, это был страх, наложенный на неокрепшую и нестабильную психику и многократно помноженный алкоголем, который подросток начал пить сразу после возвращения домой. Алкоголя в его доме всегда было вдосталь: бутыли с «леваком»: бражкой, калгановкой, перцовкой, медовухой, фруктовым самогоном – остались в погребе от покойного деда, большого любителя выпить. Сначала Марк доливал в пустые бутылки воду, чтобы мать не заметила, а потом, когда та слегла, перестал. Он начинал пить после того, как домой приезжала проверка, а много ли нужно было его организму? Меньше чем через три недели такого марафона он, открыв ночью глаза, увидел в углу комнаты большую темную фигуру. Фигура не двигалась. У Марка пересохло во рту.

– Эй, – сказал он. Фигура шевельнулась. – Эй…

Фигура начала медленно надвигаться, одновременно оставаясь на месте; Марк врос в кровать, горло сдавил спазм. Он понимал, что это галлюцинация, но животный страх разрывал изнутри. Ему хотелось кричать, но даже глоток воздуха давался с трудом. Фигура остановилась, снова стала шевелиться в углу, на месте. Марку показалось, что он видит, как блестят глаза. Подросток стал беззвучно плакать.

Галлюцинации стали повторяться; если ему удалось забыться сном, то тревожным, от которого не становилось легче. Марк пил бы больше алкоголя, чтобы вырубаться без чувств, но от определенного количества его начинало тошнить. Как-то в ленте новостей на телефоне мелькнуло слово «суицид».

– Викушина! Опять пьянка. Сегодня какой повод?

– Праздник.

Стол в кухне, она же прихожая крохотного убогого домишки, был завален снедью от души – уж чего-чего, а голодными дети не были, по крайней мере, сегодня. Хозяйка дома в ярком халате с «огурцами» была пьяна, но что творится, соображала: с комиссией она поздоровалась вежливо, даже назвала Кийко по имени-отчеству. Еще две пары, сидящие за столом, что-то почтительно пробормотали, но уже мало понимали происходящее. Всем было весело.