Была у мужика лихаа баба, на лихую жонку попау. Ну и ен не може никак от ей сбыть, никак не може пере-весть. Ходиу, ходиу ен день в лесях и приходит вецером домой и вьет веревку. Ена говорить: «Куды ты, – говорит, – муж, веревку вьешь?» – «Ой ты, баба, – говорит, – я ведь клад нашоу», говорит. Кошель сыскау и походит в утри. «Возьми, ска, меня». – «Нет, не возьму, ска, куды тебя». – «Нет, ска, пойду», говорит. «Ну, ступай, – говорит, – пойдем». Ен кошель за плеца да и веревку сенную положиу в кошель, и ены приходять к эхтой норы. И ен вяже веревку круг себя. Она говорит: «Ты куды веревку вяжешь?» – «Да, ска, по деньги надо опустить». Она ска: «Куды ты, я сама пойду, тебя не спущу», скаже. И ен взяу веревку да ю и спустиу туды, в нору-ту в эфту. Ена как сошла туды, так он слухаат, она с чертом дратця стала. Там писк, вереск и веревку трясет, избави Господи. Ен и потянуу оттуда: часика два ена там воевала с йим. Как потянет, ажио вдет оттуль черт с рогама. А ен взяу да устрашиуся и назад стау опускать. «Вот, – говорит, – ска, не спускай, сделай милость, што хочешь, я тебе сделаю, на век свой дружбу не забуду, а збав ты меня от лихой бабы, не спускай туды-ка». И ен его и вытащиу оттуль. Ен скаже: «Ну, поди за мной вслед топерь». Ну, и ены приходят в богатый дом. И ен говорит, церт: «Я пойду, говорит на вышку, заберусь на ночь, буду ноць там ломотить (покою не давать), а ты коудуном найдись; пойди ночевать в тот дом. Ну а, ска, придешь как, говорит, на вышку, проси, говорит, ты сто рублей денег с хозяэв тых, а я пойду, говорит, на вышку, а ты придь да скажи: я при-шоу, ты вон пошоу». Ну, и усмирилос и тихо, смерно стало, боуше не шумит, и ему деньги отдали за это за коудосьво, што ен збавиу от беды. И ен говорит: «Я аще пойду свыше этого к купьцю, я аще буду, говорит, так же, ты опеть найдись коудуном». И ен опеть так же это дело делаат: гремит, што думают хоромы розворотятця. Ну, и ен опеть пришоу так же. «Дядюшка, – говорит, – не знаешь ли цего-нибудь, спокою не дае нисколько, однако, хоромы розвороцяэ». Ему опеть сто рублей дали, и ен опеть пришоу на вышку, опеть ска: я пришоу, ты вон пошоу. Ен говорит: «Ты больше за мной не ходи, двисти рублей наградили». И ен опеть шоу в другое место, ломотит ноцьку и другу там, спокою не дас хрещоным. Ен больше… его и просят, он не смеэ ити тудыкова. Ну и потом говорит: «Возми што тиби надо, говорит, только збав от этой беды, третью ноць спокою не имеам». Ну и ен на достатках боитця, хоть боитця, а пошоу к нему на вышках тудыкова. Он приходит на вышку, а ен кулак заносит на его. «Ты зацим, – говорит, – сюда приходишь?» надо его ударить (заносит руку-то)… А он говорит: «Смотри, – говорит, – деветь баб пришло таких, котораа одна тебя с норы выгнала, а таких деветь пришло». Он ска: «О батюшко, я уйду из граду вон и сы слыху вон уйду, только не допусти до меня этых баб лихих», говорит. И ен ушоу сы слыху вон.

Записана там же, от того же