В Управлении Самбуров и Аня разбирали добычу Володи.

– Сорок три человека! – не веря глазам, шептала Аня. – Что? Имен других нет? Зачем мальчиков называют одинаково?

– Красивое мужественное имя, – лучезарно улыбался Володя. – Кроме того, здесь Владиславы, Вадимы, даже Владлен один есть.

Кира тоже склонилась над папкой документов, которые Володя привез из Туапсе, собрав по всем местам обучения Натальи Фельдман всех условных Владимиров. Здесь были личные дела, справки, анкеты из школ, колледжа, музыкальной школы и художественной.

– Сейчас отсеем хотя бы часть, – она читала фамилию за фамилией, потом обратилась к майору: – Что по моим вопросам?

– Все, как вы просили, Кира Даниловна, – отчитался он. – Каждому преподавателю я задавал ваши вопросы. Многие довольно хорошо помнят ребят.

– А есть одним списком все фамилии? – спросила Вергасова.

– Да, вот, – Аня протянула ей листок с распечатанным на нем списком всех 43 фамилий, с указанием года рождения и места обучения, где молодые люди пересекались с Фельдман.

– Кого учителя помнят как лидера, предводителя во всех шалостях, играх и развлечениях? – спросила Кира.

– Золоторев, Семянцев, Князев, Рудаков… – перечислил Володя, сверившись со своим телефоном.

Кира вычеркнула эти фамилии из списка.

– Кто был местным ловеласом, бабником уже в юном возрасте, за кем бегали девочки? – продолжила Кира.

Володя назвал еще несколько фамилий, и Кира их вычеркнула.

– Отличники и медалисты?

Появилось еще несколько зачеркнутых фамилий.

– Кто-то в театральном кружке играл? Пел, читал стихи. На сцену выходил? – задала следующий вопрос Вергасова, и они вычеркнули еще пару фамилий. Какие-то уже пересекались с отсеянными.

– Кто рос в неполных семьях? С одной матерью? – Кира сверялась со своим телефоном, Володя – со своим.

Эти фамилии Кира обвела кружочком.

– Так… Много пропускал занятия? Болел.

Вокруг некоторых фамилий появился второй кружок.

– Самые способные в труде и рисовании? Кто резал по дереву и расписывал табуретки? – спросила Вергасова. И, оглядев получившийся список, сообщила: – Вот. Четыре человека. Карпов, Ерошенко, Васильев и Алейников.

Володя с довольным видом кивнул. Аня улыбалась. Четверо – это не четыре десятка, так все быстрее пойдет.

Самбуров помотал головой:

– Суть оперативной работы – отработать каждую ниточку, проверить каждый вариант.

– Это очень долго и трудоемко, – возразила специалист по психопатологии. – И очень-очень много пустой работы. Он еще пять человек прибьет, пока вы сорок три человека проверите. Он уже новую жертву подбирает.

Кира пересказала разговор с Мариной.

– Ее надо предупредить, если с ней кто-то будет знакомиться, похожий по описанию… – предположила Аня. – Можно даже слежку установить…

– Не будет. С Мариной он знакомиться не будет, – прервала майора Кира. – Она не жертва. Да, тогда она была пьяная, нервная, сердитая, скорее всего, жаловалась на мать. Его зацепило. Он сидел рядом с ней и слушал. Кулон ей подарил. Но она не ведет себя как жертва. Она яркая, уверенная в себе. По парку с ним гулять не будет. Он даже не подойдет к ней больше.

– Хорошо. Согласен, Марина не имеет с его жертвами ничего общего. Как ты просеяла список? Что это за вопросы? – Самбуров сложил руки на груди. – С чего ты взяла, что убийца был отличником?

– Убийца как раз не был отличником, их я вычеркнула. А это практическая часть, вытекающая из модуса операнди и психологического портрета убийцы, – уперлась Кира. Она завела руки за спину и чуть наклонила голову вперед.

«Уперлась, как баран, – подумал Самбуров. – А значит, уверена и не отступит».

– Ты жаловался, что психология не применима к реальному поиску, это не улики и не факты. Вот, я перевела психологический портрет убийцы в конкретные данные, которые можно использовать в поиске.

Самбуров склонил голову набок, внимательно ее слушая.

Кира продолжила:

– Наш убийца был тихим заморышем в школе, точно не лидером и не авторитетом, у него были проблемы с девочками, точнее, в его поле зрения девочек просто не было, поэтому бабников и любвеобильных мальчиков мы убрали. Его растила одна мать. Его невроз явно упирается в мать. У всех его жертв были сложные отношения с матерью. И он вникал в ту тему. Расспрашивал своих будущих жертв об их отношениях с матерями. Ласточкина говорила, что он интересовался ее отношениями с матерью. Гинеколог Рябцева обмолвилась, что Олеся стала матери звонить и пытаться наладить отношения.

– У матери Натальи Фельдман тоже такое звучало, – согласился Самбуров.

Кира кивнула.

– Грешницы из Японии завязаны на связи между сыном и матерью. Иероглифы, которые он изображает, – поверхностный набор, скопированный из интернета. Но иероглифы, обозначающие «мать», «дитя», «путь», «связь», есть на всех трех жертвах. И он их написал неспроста. Кстати, среди иероглифов на Маргарите есть «туфли», или «каблуки», и «сестра». А на Наталье «больной ребенок», «предательство» и «дорога». Мать к Наталье имела претензию, что она от нее уехала, – рассуждала Кира. Как всегда, в такие моменты она мерила шагами комнату, иногда внезапно замирала на месте. – То есть он действительно в рисунке на животе использовал то, что считал пороками у жертв. Отца-тирана точно нет. Все эпизоды построены на женской атрибутике: он наносит макияж, повязывает шарфик, рисует иероглифы, дарит украшения, он мягок, почти нежен, нетороплив. Следов мужской тирании я не вижу. Нет резких черт, даже срыва, импульсивности нет. Он знакомится, готовится, приходит к жертве, гуляет с ней, кофе пьет в кафе, не торопясь проделывает все свои ритуалы. Готовит жертву к жертвоприношению. Думаю, в разговорах он тоже следует какому-то сценарию. Проводит жертву по придуманному им лабиринту каких-то ее чувств, – Кира два раза согнула галочки из указательного и среднего пальца, обозначая кавычки.

– Навигатор хренов, – буркнул Самбуров. – По лабиринту он их водит.

– Да, – кинула Кира. – Нашего убийцу вырастила мать-одиночка. Эгоцентричная, контролирующая, навязчивая. Отсюда он не осознает собственное «Я», эмоционально неустойчив. Она долго формировала в нем беззащитность и зависимость от себя. Она оказывала давление, внушала вину. Вся его эмоциональность была сконцентрирована на ней. Его чувства должны были совпадать с ее, иначе их игнорировали. Она должна самозабвенно героически о нем заботиться, он наверняка часто болел. Болезнь ребенка – идеальное проявление любви в токсичных отношениях. Ребенок чувствует заботу, ласку, избыток внимания. Мать преодолевает трудности: не спит ночами, готовит специальные блюда, не отходит от постели, делает какие-то процедуры, обтирает, массирует и так далее. В подобных отношениях болеть ребенок должен много. Отсюда пропуски учебы. Учился он, скорее всего, средне. Нервная ситуация, сосредоточенность на матери не давали сконцентрироваться на учебе. А вот руками работает великолепно. Механическая работа хорошо занимает руки, отвлекает. – Кира подумала, что еще пропустила, помолчала, потом подвела итог: – Вот, осталось четыре человека.

– Хорошо, – согласился Самбуров. – Отрабатываем все равно всех, но начните с этих четырех.

– Принято, – отрапортовал Володя. – Я еще картинки интересные нашел. Скорее всего, к нашему убийце это не относится, но я сфотографировал.

Володя передал Ане фотографии, чтобы та продемонстрировала их на экране побольше. Все столпились у девушки за спиной.

– Это девочка рисовала, Арина Полуэктова. Она ходила в ту же школу, что и Наталья Фельдман, но позже. Ее семья приехала из Краснодара, прожили в Туапсе год, уехали снова.

Володя сфотографировал картины, развешенные по стенам, – горы, пейзажи, девушки в кимоно.

– Я, пока ехал обратно, посмотрел: это японская техника живописи суми-э, особенность состоит в передачи сущности предмета без эскиза, четких форм и исправлений, – отчитался Володя. – Но есть дополнения, вот эти тонкие штрихи. Это что-то индивидуальное, не из классической техники суми-э.

На рисунке девочки действительно присутствовала деталь, которой не было на рисунках, демонстрирующих технику в интернете. По контуру гор и листьев подобие пуха или сеточки, прорисованной тонкими, едва заметными штрихами.

– И что? – уточнил Самбуров. Он в рисунках не находил ничего интересного. – Ну японская живопись, и что?

– Странное совпадение. Вам не кажется?

– В квартире Годяцкой висела картинка в таком стиле, – напомнила Аня. – Тоже с прорисовкой.

– И у Фельдман в доме тоже, – согласилась Кира. – И тоже с прорисовкой.

В кабинете установилось молчание.

– И что? – Самбуров находил совпадение несущественным. – Жертвам рисунки подарил маньяк, хорошо. Но спустя пару десятилетий после того, как он учился в школе, так же рисует девочка, которая учится в этой же школе. И что? Где-то видела. Понравилось. Рисует так же.

– Володя хочет сказать, что в реальной жизни не так много людей, увлеченных японской живописью, – вступилась за парня Кира. – Вот вы, Григорий Сергеевич, много знаете людей, которые как-то увлекаются Японией или их культурой? Каллиграфия, бонсай, сумо? А тут еще с индивидуальными подробностями.

– Вокруг меня люди все больше танцами на шесте увлекаются и психологией, – буркнул Самбуров и отдал распоряжение Ане: – Найди девчонку. Заедем поговорить.

– Уже, – отчиталась Аня. – Полуэктова Арина Андреевна, зарегистрирована в Краснодаре по адресу Стасова, 121–72.

– Я поговорю, – вызвалась Кира.

– Ей пятнадцать лет, полицейским с ней разговаривать можно только в присутствии родителей или преподавателя, – предупредила Аня.

– Так я и не так, я специалист по психологии, а не полицейский, – напомнила Кира.