Максим Витальевич уже с час кружил по своей квартире, не находя себе места и покоя. На кухонном столе стояла открытая бутылка саке, миска с ягодами и лежала пачка денег.

Саке дорогой, подарочный и бессмысленный, преподнесенный кем-то из студентов. Его наличие всплыло в голове только совместно с редким и удивительным для него желанием выпить. Ягоды – единственное из еды, что нашлось в холодильнике. Об их судьбе и способе появления он понятия не имел.

Самым занимательным, восхитительным и удивительным была пачка денег. Он выиграл ее вчера. Тонкая, с разорванным бумажным ремешком и не такая уж существенная, если перевести в цифры новенькие хрустящие купюры. 55 тысяч. Но, главное, он не проиграл. Он не просто не проиграл! Он уверенно не проиграл.

Эта мысль волновала, будоражила, не давала покоя. Максим упорно гнал от себя мечты о грядущих перспективах, подозревая, что нервный импульс от них придется скидывать беготней по потолку. Не меньше.

Явившись на игру дерганым, странным, если не сказать несуразным, он вызвал массу насмешек. Ему неприкрыто смеялись в лицо. В первый день. Дальше насмешки сменились настороженностью и непониманием. А его уверенность выросла, как сугроб в февральскую метель. За выходные он отыграл почти все долги и даже остался в выигрыше.

Сейчас подмышки все еще резало после пребывания в своем старом, чуть ли не институтских времен пиджаке. На шее зияла красная пылающая рана от красного перца, которым он присыпал воротник рубашки. Вот тут он погорячился, потому что щепотка, которую он насыпал, разошлась по всему вороту, проникла во вспотевшую кожу и разодрала тело почти до крови. Ему повезло, что не случился приступ аллергии и удушья. В следующий раз надо мазнуть меньше. От ощущения липкости и скользкости в ботинке Максима мутило до сих пор. Носки и стельки придется выкинуть. Отшкрябать и отстирать этого лизуна он точно не сможет.

Фиолетовая размазня на руках напомнила ему о девушке с синими глазами. О цепком, уверенном взгляде и фотографиях, оставленных на столе в его рабочем кабинете.

Он не останется в долгу.

Когда Максим зашел в вуз, охранник даже не взглянул на него. Среди преподавателей встречались трудоголики, работавшие сутками напролет, и ранние пташки, приходящие в четыре утра. Максим недолго поразмышлял: уехать домой, забрав фотографии, или остаться здесь? – и в конце концов, заперев дверь на ключ, принялся за дело.

Ему потребовалось десять часов, и он не припоминал, чтобы хоть раз в жизни занимался изучением японской культуры с таким рвением. Когда он набирал номер телефона Киры Вергасовой, ему и в голову не пришло посмотреть, сколько времени. Она ответила.

– Я выиграл. Вы оказались правы.

Кира сдержалась, чтобы не расхохотаться. Совершенно закономерные психологические явления часто воспринимались людьми как чудо.

– Я рада, – улыбнулась она.

– И я нашел значение ваших символов, – продолжил он и замолчал. Он не собирался томить Киру. Он придумывал, как описать то, что он обнаружил. Максим заметил, что на улице темно, глянув на часы, увидел, что половина первого ночи.

– Ой, простите, я не посмотрел на время.

– Максим, я очень внимательно вас слушаю. – Кира пренебрегла извинениями, сожалениями, выяснениями, кому что удобно, прочими подходами и приседаниями, означающими вежливость. Она вылезла из-под одеяла и ушла на кухню. Не глядя, нашарила на полу голой ногой шерстяные носки Юнки и плотно прикрыла дверь. В тусклом свете крошечной лампочки, встроенной в шкаф, Кира уселась на подоконник.

– Вы помните, что я тогда сказал про культ матери и культ вершительницы? – начал японовед.

– Да.

– Это не совсем культ, это кхинам, приближенно ссылка, убежище, даже тюрьма. По сути, это секта, считающая, что они хранят живую энергию всего мира. Главенствующую роль в секте занимают женщины, вторичную – их сыновья. Реже сыновья усыновленные, но там совершается специальный обряд на крови, который устанавливает связь с женщиной-матерью, – рассказывал Максим.

Кира слышала, как шуршат листы. Японовед сверялся со своими записями.

– Мать выступала своеобразной богиней, которая питала сыновей силой и энергией. А сын в благодарность и во имя вообще приносил кровавые жертвы. Жертвами, естественно, служат другие женщины, иногда дочери этих матерей, в некоторых случаях сторонние женщины, несущие наказание за самые разные свои грехи… Так… – Максим Витальевич полистал свои записи. – Грехи у жертв могут быть самые разные. Весьма распространенным считалось неуважение к матери, бесплодие, непослушание, отрыв от матери, но в целом приносили в жертву за что угодно: за побег из деревни, за обжорство, за грубость. Так… Процесс питания энергией… Мать прикладывала сына к груди, чем увековечивала сакральный процесс кормления ребенка и держала связь между собой и ребенком. Есть сведения, что у женщин вершительниц постоянно шел… э… процесс лактации. То есть они кормили грудью по-настоящему. Этому есть два объяснения. По одной версии, они постоянно рожали детей и поэтому было молоко. Причем от кого рожали, значения не имело, возможно, часто от своих же сыновей. И вторая версия, что процесс лактации не прекращался, потому что они имели настолько сильную волю, что железы продолжали вырабатывать молоко. Это был их выбор и постоянная связь с сыновьями. В общем, думаю, и то, и другое мифы, окружавшие эту секту. Так… Дальше… Символом этой секты было перевернутое дерево, центральное значение имеют обширные корни. А крона находится внизу, часто не изображается, а считается, что крона – это последствие грехов, которые совершает женщина, и находится в тени. Тень интерпретируется как совокупность неприемлемых сторон, которые должны быть отброшены женщиной во тьму, – сексуальность, эгоизм и… выпячивание, желание выставить напоказ женскую привлекательность.

Максим тяжело вздохнул:

– Так. По поводу ваших рисунков. Женщинам-вершительницам, то есть главам этой секты, наносили татуировки. Крона, которая в тени и порочна, приходилась на лоно, а обширные корни наносили, то есть набивали татуировку, на живот. Набивали по возрастающей, постепенно. Как бы дерево расширяло и расширяло свои корни. В этих корнях хранится смысл преступлений тех женщин, которых принесли в жертву женщине-матери. Женщин-жертв убивали, приносили в жертву сыновья вершительниц. – Максим на некоторое время замолчал, прислушиваясь, слушает ли его собеседница.

– Угу, – обозначила Кира свое присутствие.

– Собственно, все. Сейчас культ и его последователи – под запретом, активной деятельности и почитателей вообще не обнаруживается давно. Тут понятно: кто в наше время разрешит беспричинно убивать людей? Жертвоприношение запрещено… А! Вот еще что! – Снова зашуршали листы бумаги. – У этой секты было очень много самого разного символизма, который говорит о том, что четкой концепции не было или она менялась несколько раз. Сохранилось большое количество разных атрибутов культа. Грубо говоря, поделок, которые использовались для разных обрядов: рисунки, статуэтки, специфические бонсаи, украшения. Я вам скину, если не возражаете, фотографии всего, что я нашел. Одна из версий, что таким образом вершительницы обозначали творческую женскую энергию и активно ее распространяли.

– Да, пожалуйста, – обрадовалась Кира.

– Ну и попробовал все-таки найти смысл в этих рисунках на животе, которые у мертвых женщин. Я разбил на отдельные иероглифы и перевел, – продолжил своей рассказ японовед. – На всех картинках на женщинах разный набор слов и смыслов. Я пришлю вам весь список, потому что ничего внятного из этого составить нельзя. Отдельные слова. Тот, кто наносил эти иероглифы, не знает японского языка.

Кира замерла, глядя в одну точку. Казалось, если она замрет на продолжительное время, мысль перестанет ускользать от нее, сама придет на ум.

– Еще я нашел несколько образов тех женщин-матерей. Они очень интересно изображались, в совершенно несвойственной Японии манере. Большие, широко открытые глаза, надломленные угловатые линии. Специфические позы. – Максим глубоко вздохнул. – Буквально несколько фотографий и рисунки, тоже сейчас отправлю.

Кира кивнула, хотя японовед этого не видел. Они молчали. Максим понимал, что девушка думает. Не прерывал связь и не мешал.

– Перед тем, как принести в жертву, женщин красили? Делали, так сказать, красивыми? – поинтересовалась Кира.

– Думаю, да. Конкретно, у меня нет подтверждения, нет изображений жертв. Но к ритуалам всегда готовят. Причем у японцев большое значение придается не только внешней атрибутике – условно накрасить, нанести рисунок, положить на ложе из цветов. Важная часть – это психическая и моральная подготовка. Они вели с потенциальными жертвами специфические беседы, которые настраивали на нужный лад, подвергали каким-то испытаниям, которые пугали, приводили в состояние стресса, может быть, повергали в транс. Их заставляли пройти по лабиринту, где они должны познать какие-то понятия – страх, бренность бытия, собственную порочность, – и уже подготовленные, в должном состоянии стать жертвами.

– Лабиринт смерти, – тихо проговорила Кира. – Присылайте картинки. Жду, – попрощалась она.

Мобильник Киры тренькал, количество сообщений росло. Наконец она оторвала взгляд от окна, за которым царила темень, и посмотрела фото.

Те действительно оказались занятными. Женщины с большими непропорциональными глазами, занимающими большую часть лица. Зелеными, чаще охряно-желтыми. Красные пятна, которые теперь, после убийств, ассоциировались с кровью, насыщенными тенями пролегали вокруг глаз и на лбу. Яркие кровавые губы бантиком. Руки согнуты в локтях в противоестественную сторону, как будто у женщин сильная дисплазия суставов, синдром гипермобильности. Из-под платьев виднелись босые ступни, развернутые наподобие того, как балерины тянут носочек клювиком, во внешнюю сторону.

Кира натянула носочек на ноге, одетой в шерстяной носок, попробовала изогнуть. До картинки ей было далеко. На жертвах тоже ничего подобного она не припоминала. Она зевнула и радостно подумала, что возможно, уснет и, если повезет, проспит до утра. Сейчас она только быстренько проглядит картинки, а завтра рассмотрит основательно… Рисунки-рисунки, фотографии игрушек, каких-то поделок, мешочки или кошельки, шкатулки, деревянная посуда. Кира смахнула очередную фотографию и замерла. Сон как рукой сняло. Скопление прозрачных шариков, в каждом из которых сидел цветок, листок или маленькая фигурка животного. Шарики лежали на подставке, из них исходили корявые, неприятно-изогнутые веточки, которые соединялись в одной точке. Очень странная конструкция. Она увеличила картинку. Внутри шариков из смолы или пластика – малюсенькое оригами, фигурки животных, людей и цветочки. Пучок шариков. Скопление пузырьков. Она видела такое. Разглядывала до рези в глазах. Они даже снились ей во сне. Нет, не точная копия, но они очень напоминали шарики из украшений, которые убийца дарил жертвам.

Кира ненавидела символизм. Вот эти все «Художник на картине изобразил гранат как символ своей порочной интимной связи с натурщицей», «Писатель описал дерево, с которого вспорхнули птицы, как символ сакральных изменений в своем мировоззрении», «Кисейная занавеска, изображенная позади женщины на картине, олицетворяет ее ветреность и непостоянство». Да ладно! Почему гранат – это символ порочной связи в данном случае, если обычно он олицетворяет плодородие? А кисейная занавеска – это точно символ ветрености? Возможно, занавеска персонифицирует желание увидеть дальние страны? Авторы произведений точно задумали столько смыслов? Или орава людей высосала их из пальца, повышая собственную значимость и демонстрируя интеллект, вдруг кто-то не заметил? Кира была уверена, что подобным образом, выискивая символы и метафорические значения, можно разобрать на молекулы любую статуэтку и картинку. Придумать какие угодно смыслы.

Она прищурилась, глядя на скопление шариков.

Семена, из которых произрастают корни. Специалист по психопатологии сморщилась. На животах убитых не головы змей, а шарики-семена.

– Ты опять не спишь? – на кухне появилась заспанная Юнка, она беспардонно заглянула в телефон Киры. – Еще и работаешь? Вот поэтому и не спишь. С вашей работой валерьянку должны, как молоко, за вредность наливать.

– Нам мышьяк предлагают, но я пока надеюсь на саморегуляцию организма, – пошутила Вергасова.

Юнка засмеялась и потерла глаза. Девчонка налила себе воды и пристроилась к Кире на подоконник.