I

На грязном подоконнике слабо мерцает ночной светильник. По черным стенам закоптелой избушки, увешанным хомутами, уздечками, шорками, шевелятся густые тени. За крошечным окном – майская, темная, дождливая ночь.

Горный техник Никита Корнеев все еще не может заснуть. Он только что приехал из тайги и вот решил переждать непогодицу в конюховской избушке. Бездорожье, ненастье, трудный перевал через Ермолаеву гриву так измотали Никиту, что ему все еще кажется, что он продолжает утомительный тряский путь в седле на своем широкогрудом иноходце.

А здесь, в Курагиной, в доме Трифона Аркадьевича, – Ольга. Никита думает об Ольге Федоровой. Прошлым летом она работала в своем потаенном местечке в тайге и добыла много золота. А теперь что-то зажилась у дяди и как будто не торопится. Может быть, оставила навсегда прииск, тайгу?..

В полуболотных сапогах, в кожаных брюках, в гимнастерке под армейским ремнем, Никита лежит на широкой жесткой скамье, смотрит в потолок, хмурит лоб. В изголовье у него – седло. Забрызганный грязью мокрый брезентовый плащ брошен на пол. В углу, подле окна, стоит многозарядный американский винчестер. С этим ружьем горный техник Корнеев вернулся некогда на прииск Благодатный из партизанского отряда Мамонта Головни.

За тонкой стеною из плах – конюшня волисполкома. Никита слышит, как соловый иноходец копытит деревянный настил в стойле. Иноходец такой же неугомонный, как и его хозяин. Папироса тухнет в руках Никиты. Светильник в щербатом блюдце мигает от нагара на холщовом фитиле: мерцая, он слабеет, оседает. А там, за окном, дождь шумит и шумит…

В избушку, не торопясь, вошел Трифон Аркадьевич, управляющий волостной конюшней. Взглянув на засыпающего горного техника, тронул двумя пальцами колючие, торчащие рыжие усы, спросил:

– Спишь, Никита Андреевич?

Никита приподнял голову.

– Придремываю, – ответил.

– Мда-а. Так-так…

Трифон Аркадьевич важно, по-хозяйски, прошелся по избушке, звучно втянул затхлый воздух, потрогал хомуты, уздечки, пощупал пальцами добротность сыромятных гужей. Потом вытащил из кармана мокрой тужурки массивные часы «Павел Буре», посмотрел время и тогда уже, выпятив грудь и картинно выбросив вперед ногу, начал:

– Значит, решил тут ночь переспать? Сейчас мне об этом Василь Кузьмич сказал… Не поверил, зашел вот. Или мой дом далеко? Или он стал тесноват для тебя? – Никита ничего не ответил, а Трифон Аркадьевич продолжал: – Ольга? Понимаю. Характер у нее крутоват, верно. С огоньком женщина. М-да… Собирается завтра в тайгу податься. На Благодатном, видать, не задержится, уйдет. Будет снова щупать тайгу. Да что в нем теперь, в Благодатном-то? Золота нет, работают с прохладцей. Прииск надо бы подновить новым местом…

Никита сдвинул брови. Отвернулся. Трифон Аркадьевич точно не заметил внезапной перемены в лице горного техника, тем же спокойным тоном спросил:

– Про Имурташку ничего не слыхал?

– Нет. А что?

– Он здесь.

– Как здесь? Где?

– Был в Курагиной. Да и не один, а с Ухоздвиговым Матвеем, сыном Иннокентия Евменыча. Третьеводни ночью я наткнулся на них у трусовского дома. Имурташку-то сразу узнал. Все в том же малахае и ватном бешмете. Известно, порода теплолюбивая… М-да… Хотел я цапнуть их обоих в трусовском доме. – Трифон Аркадьевич вздохнул: – Не удалось… Не удалось… Перехитрил меня Имурташка. Завел лошадей в ограду, а там огородами и черными тропами – и поминай как звали. Ушли, надо полагать, туда, к вам. В тайгу. За золотом.

– Не возьмут.

– Не возьмут. И я так думаю. Но смотреть надо.

Никита Корнеев привстал на локте, щурясь посмотрел на управляющего волостной конюшней, спросил:

– А не ошибся ли ты, Трифон Аркадьич? Имурташка мог заглянуть в Курагину. Но Ухоздвигов? Откуда? Старика еще в двадцатом хлопнули в тайге. Гаврила, я слышал, ушел с колчаковцами на восток. А этот, как ты его называешь? Матвей? Откуда он взялся? Ведь он же должен быть еще молодой?

– Твоих лет.

– И ты его узнал? Даже ночью?

– Еще бы мне не узнать. Матвей – эдакий поджарый, невысокого росту и сутуловатый, весь в отца. И такой же проворный. И так же говорит с пригнусом, в нос. Нет, Никита Андреич, ошибки тут быть не может. Ухоздвиговскую породу я вот как знаю! Да и то надо принять в расчет: разве Имурташка без хозяев в тайгу пойдет? Ты об этом лучше меня знаешь. А кроме того, они не одни действуют. В ту ночь к Трусовым заезжал инженер, американец из концессии, Клерн. Вот теперь и смекай, чем дело тут пахнет?.. Золотишко-то, что в тайге осталось, как бы в Америку не уплыло! М-да.

Новости были не из приятных, и Никита задумался. Трифон Аркадьевич, видя, что техник не расположен продолжать беседу, заторопился домой.

– Ну, я пойду, – сказал он, снова вынимая огромную луковицу «Буре», и щелкнул крышкой, – час поздний. Спокойных снов, Никита Андреич! Только ты зря стороной обходишь мой дом. Зря! Ольга была бы рада…

Последние слова Трифона Аркадьевича донеслись уже из-за двери. Никита почувствовал, что теперь ему не заснуть. Повозившись на своем жестком ложе, он решительно встал, прикурил папиросу от светильника и, накинув на плечи короткую кожаную тужурку, вышел на улицу. Дождь стих, но по небу все еще ползла грязно-сероватая муть низких облаков.

На огонек папиросы подошел плюгавый мужичок, конюх Василий Кузьмич.

– Не спите? – обратился он к горному технику. – А ноченька-то какая темнущая, страсть! И дождичек. И все такое. Оно, это самое, ежели в определенности некоторым образом взять – год будет урожайным.

Никита невольно усмехнулся.

– Эх, и язык же у тебя, Василь Кузьмич. Где ты такого набрался?

– Как где? – удивился Василий Кузьмич. – Пятнадцать годов ямщину гонял, со всяким народом бывать приходилось. А ведь в прежние времена ежели говорить не умеешь – пропащее дело. Другой пассажир, бывало, рядиться начнет: то, се, и то не подходит, и это не так. А я как заговорю, бывало, махнет рукой, поднимет воротник на уши, и, стало быть, все в определенности, некоторым образом. А то еще…

– Все ясно, – отмахнулся несловоохотливый Никита и, нахлобучив фуражку, пошел темным грязным переулком к берегу Тубы.

«Матвей Ухоздвигов с Имурташкой в тайге!.. Главный инженер американской концессии ведет какие-то дела с врагами советского прииска! Это ясно. Но какова цель? Неужели мистер Клерн решил заняться контрабандой советского золота?»

Никита хмурит густые разлатые брови, задумчивым взглядом скользит по полноводью широкой реки, прислушивается к тихим всплескам. На глади реки мерцают огни фарватерных красных и белых бакенов. Противоположного берега не видно. Чернота. Ночь. И долго еще стоит Никита Корнеев на высоком берегу, размышляя об Имурташке, об Ухоздвигове, о мистере Клерне.

Были ранние годы Советской власти, первые годы ее становления.

Имурташка был проводником у золотопромышленника. Во время революции рабски преданный хозяевам Имурташка спас старшего Ухоздвигова от ареста, а после разгрома колчаковцев Красной армией помог хозяевам бежать с прииска вместе с пятилетним золотым запасом. Где-то в тайге они спрятали золото в слитках.

Позднее Имурташку нашли в Хакасии, в улусе Аимжан. Привезли в Курагину. Но где спрятано ухоздвиговское золото – выведать у него не смогли. Всем, кто спрашивал и допрашивал Имурташку, бывалый ухоздвиговский проводник отвечал: «Не знайт. Имурташка совсем мало знайт. У меня болит голова. В тайге золото… А где? Сам Ухоздвигов знайт». Всем было ясно, что Ухоздвиговы предупредили Имурташку, чтобы он ждал их возвращения. И Имурташка ждал. Он прекрасно знал тайгу на сотни верст в окружности. Во всех разведывательных работах вместе с горным техником Гаврилой Ухоздвиговым бывал Имурташка. И безусловно, он знал кое-какие места золотых россыпей, где можно было начать разработки. Но он молчал. Имурташка лишился памяти и здравого рассудка. Большой Имурташка стал совсем маленьким Имурташкой. Но вот весною позапрошлого года Имурташка вдруг дал свое согласие указать богатую золотую россыпь в какой-то рассохе Жарлыкского хребта. На прииск Благодатный вез в тот раз Имурташку горный техник Никита Корнеев. В тайге, близ американского кордона, Имурташка кинулся в дремучие заросли и скрылся.

В те памятные дни многие на прииске ожидали ареста молодого горного техника. Кто-то распустил слух, будто Никита Корнеев с Имурташкой заодно. Подозрение пало и на Федоровых, у которых часто бывал горный техник. За Никитой следили сотни глаз. За Ольгой Федоровой присматривали, а за ее отцом, Семеном Данилычем, так и ходили по пятам. Ждали: когда Федоровы выедут в тайгу за золотом ухоздвиговским?

Ольга, вдова с ребенком, любила Никиту. «Вся моя радость в нем, – думала она. – И вот она радость!.. Печаль одна». Не спала ночи. Просиживая у окна, смотрела на угрюмый прииск внизу, в долине Жарлыка, частенько встречая рассвет без сна. Семен Данилыч ругал дочь. «Что ты нашла в нем? – спрашивал. – Нам ли с эдакими знаться? Он и мою седую бороду пылью покрыл, куда ни ступи – глаза! Смотрят, куда я поеду, что я делаю… Да что же это такое? Сватает тебя Федосей Савостьянов – выходи! Федосей в почете, а этот в грязи. И не смоет он эту грязь никогда… Брось, говорю, негоже нам с Корнеевым знаться. Позор на весь прииск!..» Ольга молчала. Ольга плакала. Аниска, девятилетняя дочь, ласкаясь к матери, просила; «Мам, позови дядю Никиту. Он не брал золото…» Ну, куда там позвать – грозный Семен Данилыч приказал, чтобы Никита Корнеев больше не переступал порог его дома.

Как-то Ольга встретилась с Никитой. Догадалась – Никита шел к ней. За две недели техник осунулся, глаза у него были невеселые, тоскующие… «Какая же я несчастная, – думала Ольга. – И надо же было встретиться на глазах у всех».

– Как же это ты Имурташку выпустил? – спросила дрогнувшим голосом Ольга.

Никита опустил глаза и не ответил.

– Лучше бы ты не возвращался на прииск без Имурташки, – сказала тогда Ольга. – Прииску нужно золото. Все разрушено. А ты упустил Имурташку. Чем ты докажешь, что тебя не купили?

Никита слушал и все больше бледнел. Глаза его неподвижно смотрели на Ольгу.

– И ты такая же, – наконец глухо вымолвил он. – Такая же, как и все.

– А какая же я должна быть? – воскликнула Ольга. – Дай мне пройти…

Никита не сдвинулся с места.

– Ну, что ж, так и будем стоять? – спросила Ольга.

– Постоим, – ответил Никита. – Послушаю, что еще скажешь.

– Лучше вернись назад! Взгляни на Жарлык – бурлит. Выберешься ли, если я тебя, не ровен час, с мостика сброшу!

– Не сбросишь!

– Всерьез говорю, Никита!

– А мы еще посмотрим, кто кого…

– Не смотреть, а плавать будешь!

С этими словами Ольга вдруг схватила Никиту в охапку и подняла над мостиком. Никита вцепился в руки Ольги, и оба они под раскатистый хохот приискательских баб бултыхнулись в холодноводный, ревущий Жарлык. Громче всех заливалась толстенькая Евфросинья Корабельникова, по-бабьи недолюбливавшая знатную приискательницу.

И вот прошло два года. Имурташка появился в тайге с Ухоздвиговым. Что подумают на прииске, что скажет Ольга, если он, горный техник Корнеев, будет бездействовать?..

Ночь. Пасмурная, тихая весенняя ночь.

Никита Корнеев, мрачный, тяжелый, словно свинцом налитый, медленным шагом идет от берега реки к волисполкому. Решено. Завтра – в далекий таежный путь. Надо поскорее уснуть и хорошенько выспаться. А Имурташка? Имурташка не уйдет, если удастся напасть на его след.

Утром Трифон Аркадьевич не застал Никиту Корнеева в избушке. Соловый иноходец горного техника стоял у коновязи под седлом. Василий Кузьмич, подоткнув полы домотканого зипуна под кушак, усердно размахивал метлой, хотя двор после дождя казался чистым. Он уже успел заметить, что управляющий не в духе, и подходить к нему с разговорами в такие минуты было рискованно.

Трифон Аркадьевич неторопливо прошелся по двору, остановился у калитки, щелкнул хлыстом по голенищам и недовольно засопел.

– Это по какому такому случаю пролетка на средине ограды? – строго обратился он к конюху.

«Ну, прет сегодня из Трифона Аркадьича, страсть!» – отметил в уме Василий Кузьмич. И, взявшись за оглобли, попятил пролетку к навесу.

Управляющий повел глазами по крышам конюшен, амбаров, посмотрел на железную крышу волиcполкомовского дома, где шумно гомозились галки, затем устремил взгляд на небо – нет ли и там какого-нибудь непорядка?

– М-да. А кто сено брал?

– Игде?

– На малом поднавесе.

– Может, Макар. А может, Фрол Антоныч.

– А может, ты, Василь Кузьмич?

– Я-то?

– Ты-то! Подбирать надо, не разбрасывать. М-да.

Василий Кузьмич раздумчиво посгреб пальцем в сивой бородке. «Ишь как пыхтит, страсть! Ровно кто его изурочил. Уж не племянница ли? Все со своим прииском покою не дает человеку. А вот и она…»

В ограду вошла смуглая женщина лет тридцати с легким пальто через руку и небольшим чемоданом. Ее карие веселые глаза под тенью густых темных ресниц искрились задорными огоньками. Завидя ее, Трифон Аркадьевич как-то сразу притих и точно стал немножечко ниже.

Дядя с племянницей в это утро поссорились. Всю зиму Ольга твердила, что надо вернуться на прииск, откуда Трифон Аркадьевич сбежал еще в прошлом году на более легкое житье в Курагину. Трифон Аркадьевич не спорил, больше отмалчивался, а вот в это утро решительно отказался вернуться на Благодатный, где он много лет работал механиком драги. Нет, он не променяет курагинское привольное житье на таежное! Что там, в этой лохматой, медвежьей тайге? Там сырость, туманы, безлюдье, гнус и добыча этого золота (будь оно проклято!). То ли дело в Курагиной! Здесь люди, вольготная, шумная жизнь. Село торговое, веселое. Место управляющего волостной конюшней значительное…

Трифон Аркадьевич хмуро посмотрел на племянницу и тяжело вздохнул.

– Ты что, дядя, не заболел ли? – хитровато щуря глаза, спросила Ольга.

– Да нет, вроде ничего, – ответил Трифон Аркадьевич и поморщился, точно проглотил рюмку полынной настойки.

На губах Ольги появилась едкая усмешка.

– А может, боишься ехать со мной? Понимаю. Стыдно будет в глаза смотреть приискателям.

Трифон Аркадьевич ничего не ответил. Отвернувшись, он молча смотрел на галок на волисполкомовской крыше и сокрушенно думал: «Теперь всю душу вымотает за дорогу. И в кого она уродилась, такая неугомонная?..»

– А там тебя ждут, – продолжала Ольга. – Драга в замыве, и восстанавливать ее некому. Бывалые приискатели вроде тебя на тепленькие местечки устроились… Управляющий конюшней! Подумаешь, важное дело нашел.

Трифон Аркадьевич помолчал, опять взглянул на крышу волисполкомовского дома, где шумели галки, и неожиданно сказал:

– Тебя, Оля, Василь Кузьмич отвезет, а мне отлучаться никак нельзя. М-да. Без меня здесь не будет никакого порядка. Люди еще несознательные, приходится за всеми досматривать.

Ольга насторожилась. Занятая своими мыслями о прииске, она не сразу поняла, о чем говорил Трифон Аркадьевич. Потом быстро подошла к нему, потянула к себе за борт тужурки, спросила:

– С кем это ты удумал? Почему хочешь выпроводить меня с Василь Кузьмичом? – Она взглянула в бегающие глаза Трифона Аркадьевича и решительно заявила: – Сам поедешь со мной до Белой Елани! И Аниску привезешь ко мне, как только кончатся занятия в школе. Она не из пугливых, ноне пойдет со мною в тайгу. Золото будем искать, а прииск не бросим. Так-то! – Успокоенная собственными мыслями, она по-хозяйски села в рессорный ходок и, сбросив пуховый платок на плечи, – черноголовая, красивая, сильная, – повернула лицо к теплым, ласкающим лучам весеннего солнца и прикрыла глаза, задумалась.

Ольга – приискательница. Прииск наградил Ольгу Почетной грамотой и золотыми часами. Ольгу Федорову знали на прииске все. И все же велико было удивление на прииске Благодатном, когда в прошлом году, в начале сентября, Ольга вдруг сдала 17 фунтов 11 золотников первопробного золота. Где она работала все лето? Никто не знал. Где находилось такое богатое месторождение золота? Никто и понятия не имел. Ольгу хвалили, к Ольге стали присматриваться, Ольге завидовали, за Ольгой стали следить старатели. На прииске только и разговору было, что об Ольгиных семнадцати фунтах и одиннадцати золотниках, – столько не добывали за сезон пять старательских артелей… Многие пытались разузнать секрет Ольги, но даже Семен Данилыч не знал, где работала дочь все лето, а сама золотоискательница молчала. Ольгу стали называть хитрой, рожденной в рубашке. Неудачники ругались и даже угрожали ей, но она молчала.

Она вынуждена была молчать. Сносила обиды, укоры, угрозы и помалкивала. Помалкивала потому, что то место, где она работала с весны до сентября, было на самой границе остолбленного участка американской концессии Смит-Вет-Ланге. Всего в девяти верстах от этого места стоял белый коттедж главного инженера концессии, мистера Клерна. И уж конечно, если бы американцы узнали, где работала Ольга, они открыли бы и золотую жилу в каменной рассохе Жарлыка, проходившей затем по территории концессии. Только директор прииска Благодатного и комиссар знали то место и отметили себе на секретной карте, чтобы начать разработки, как только кончится пятилетний срок американской концессии. Однако же недаром сложилась поговорка: шила в мешке не утаишь. Кто-то видел Ольгу у остолбленного участка концессии, кто-то сообщил американцам, что богатые золотые россыпи находятся у них «где-то под самым носом».

Всю осень американцы щупали каждый клочок земли на своем участке и все-таки не заглянули в угрюмое ущелье каменной рассохи, где гремел маленький ключ, терявшийся в валунах.

Но об Ольге они узнали. К началу нового года Ольгины 17 фунтов выросли в 47 фунтов. Имя удачливой золотоискательницы стало у американцев нарицательным именем для всех, кому «вдруг повезло». Если какой-нибудь бородатый приискатель сдавал в контору концессии 100–150 граммов золотого песка, его уже называли «Ольгой» или говорили, что ему «улыбнулась Ольга». Да и сама золотоискательница в представлении многих людей с соседних приисков была под стать разве лишь сказочному богатырю: в полсажени в плечах, сажень ростом!

Из волисполкома по черной лестнице быстро спустился Никита Корнеев и остановился, увидя Ольгу. Василий Кузьмич закладывал тройку, Трифон Аркадьевич, стоя возле него, давал указания на время своего отсутствия. Ольга сидела в рессорном ходке и, должно быть, дремала, пригревшись на солнце. Никита направился к ней. Проворный, легкий, он двигался так, точно и не касался коваными сапогами каменных плит, которыми была выстлана часть волисполкомовского двора. Но Ольга услышала шаги и приоткрыла глаза. Никита стоял перед ней, подняв руку к козырьку фуражки.

– Ну, здравствуй, таежник, – сказала она и с усмешкой добавила: – Не хотел встречаться со мной, а все же пришлось?

На нее с веселым любопытством смотрели большие глаза Никиты, и под пристальным его взглядом дразнящие искорки в глазах Ольги погасли.

– Ты так смотришь на меня, будто не узнаешь, – проговорила она уже мягче и улыбнулась: – Я все такая же.

– Такая и не такая, – возразил Никита. – Ты, как река, не стоишь на одном месте. В тебе есть всегда что-то новое.

– Вот и хорошо, – согласилась Ольга. – Тебе это нравится?

– В жизни – да.

– А во мне?

– И в тебе, – усмехнулся Никита, – особенно когда ты сердишься и хмуришь брови.

Ольга с удивлением взглянула на Никиту: «Что это с ним? Даже шутит!» И серьезным тоном заметила:

– Ты что-то уж очень по-молодому весел сегодня.

– Значит, дела такие, что веселят.

Ольга совсем нахмурилась.

– Дела… Дела такие, что… Слышал: Имурташка опять объявился?

– Сейчас был о нем разговор в волисполкоме.

– Ну и… что ты думаешь?

Никита снял фуражку, отбросил рукой к затылку свои мягкие русые волосы и спокойно ответил:

– Думаю, теперь не уйдет.

– Не хвались раньше времени. У дяди вон из-под носа ушел… Эх вы, партизаны… – начала было Ольга, но вдруг оборвала неприятный разговор и спросила: – Поедем вместе?

– Только до парома, – ответил Никита.

– А там?

– Там у меня прямее путь: через Ермолаеву гриву. Иноходец к горной тропе привычен…

– Н-но, балуй! – раздался голос Василия Кузьмича.

Никита обернулся. Василий Кузьмич снимал торбу у коренника, пристяжная тянулась к нему мордой, пыталась схватить зубами его старенькую шапчонку.

– А хорошие кони у вас, – похвалил Никита.

Подошел Трифон Аркадьевич, потрогал рукою рессоры ходка, пошевелил привинченный к рессорам коробок, обитый медвежьей шкурой, помолчал многозначительно.

– М-да. Добрые кони, – заговорил он и погладил гнедого коренника. – Этот вот из полтавских. Зовут Чертом. Это потому – бьет задом. Я на нем в гражданскую…

– Садись, дядя, поедем, – вмешалась Ольга, и Трифону Аркадьевичу не удалось пуститься в воспоминания, в которых прошлое всякий раз, когда он принимался рассказывать, начинало представляться ему в новых, все более красочных деталях.

II

Плыли на пароме через взбухший, полноводный Амыл. Ольге хотелось поговорить с Никитой, но мешала Лукерья Трусова. Дочь богача стояла рядом с Никитой, облокотившись на перила парома, дебелая, пышная, веснушчатая, со вздернутым носом.

«Экая кадушка! – думала, рассматривая ее, Ольга. – Нос, как пуговица. Глаза… И не заметишь, какие… А жиру-то, жиру-то – вся заплыла! В прошлом году она была красивее». Думая так, Ольга спросила:

– Куда это ты смотришь, Лукерья?

– Я? – Лукерья приподняла свой нос-пуговицу. – Слышите, как вода шипит?

– Да что же ей делать-то, как не шипеть? – удивилась Ольга. – Ты, верно, в шуме-то воды слушаешь что-нибудь другое? – И, искоса взглядывая на Никиту, зная, что он прислушивается к ней, призналась: – Бывала и я такова! Все прошло, милая, а как вспомнишь – сердце болит. Только ты не особенно верь мужикам. Мужик – он что? Сцапает, возрадуется, а съест – забудет. В молодости трудно разглядеть мужика. Да что молодость-то? Молодость – бестолочь. Налетит теплый ветерок. Радуешься – и как вода шипит, и как лес перебирает лист, и как трава скрипит под ногами… Везде ровно музыку слушаешь… – И тяжело вздохнула. – Ну а ты замуж еще не вышла?

– Да нет еще, – вяло ответила Лукерья, надувая толстые губы. – У меня ведь тятя знаете какой? По своей воле не выйдешь.

– Значит, ты слабая, – заметила Ольга. – А жизнь, она любит сильных да работящих людей.

– Да я и не слабая.

– А чем же ты сильна?

– Я-то? А у тяти-то разве мало работы в хозяйстве?

– Хозяйство-то большое, – согласилась Ольга и, склонясь еще ниже над перилами к Лукерье, таинственно зашептала: – А я думала – сватает тебя Ухоздвигов… как его звать-то… этот, что был у вас третьего дня?

Лукерья вспыхнула, зарделась густым румянцем. Она никак не ожидала, что так вдруг обернется миролюбиво начатый разговор. Воровато оглянулась по сторонам и сдавленным голосом проговорила:

– И про это знаешь? – Вздохнула. – Да он не свататься приезжал, а так это, по своим делам…

– Какие же в вашем доме у него дела могут быть? – Ольга беззаботно зевнула. – Он еще, говорят, молодой… Знамо дело, тебя высматривать приезжал.

– Он на меня и не взглянул. – Губы Лукерьи стали как будто еще толще. – Всю ночь проговорил в горнице с тятей да с этим американцем – Клерном. Из Монголии он, слышала, приехал, форсистый такой, в бурке. И татарин с ним. Татарин все курил железную вонючую трубку да плевался. А он, Матвей-то, так и лебезил перед ним. Знать, татарин-то не из простых.

Никита с безразличным видом посматривал куда-то в сторону, но внимательно слушал разговор Ольги с Лукерьей. «Хорошо бы выпытать у этой дурехи, куда направились Ухоздвигов и Имурташка!» И только успел Никита об этом подумать, как до него донесся голос Ольги:

– И что же они – так и уехали? Куда?

Лукерья спохватилась.

– Да тебе вот все знать надо! – сказала она, ехидно щурясь на Ольгу. – А я вот как есть ничего не знаю! Что – взяла? Они при мне советов не держали. Я в доме – третья. Знать, откуда приехали, туда и уехали. – И, зло сдвинув реденькие брови, она покачала головой. – Да и был-то у нас, может, вовсе не Ухоздвигов, а кто другой. Мало ли чего наплетут люди! Кто-то подсмотрел в ставень под окнами да и выдумал про Ухоздвигова. А чего узришь через щель? Ничего!

– Ну-ну, не бойся, – успокоила Ольга. – Задним-то ходом не учись ходить, разобьешь затылок… А я ведь и вправду вначале подумала, что Ухоздвигов сватать тебя приезжал. Вот, думаю, привалило девке счастье нежданно-негаданно.

Ничего не ответив, Лукерья, надменно задрав нос-пуговку, отошла от Ольги Федоровой.

Паром подходил к берегу. Лукаво улыбаясь, Ольга покосилась на Никиту, продолжавшего задумчиво смотреть куда-то вдоль берега, тихо промолвила:

– Чего, соколик, пригорюнился? Женился бы лучше да пригласил на свадьбу. Выпили бы мы за все старое, узелок завязали бы и бросили бы его в реку. А то ведь и мне больно, и тебе невесело.

Проговорив это, она прошла мимо Никиты, молча села в рессорный ходок и даже не взглянула, как Никита, поддерживая за недоуздок поджарого иноходца, пошел первым с парома.

Трифон Аркадьевич весело балагурил с мужиками, позабыв и про свою конюшню, и про Ольгу. Покачнувшись от толчка парома о берег, он присвистнул и заторопился к тройке. Пока он выводил тройку на берег, Никита уже ускакал.

Когда выехали на степную дорогу, Трифон Аркадьевич снова присвистнул, натянул вожжи и, пустив тройку крупной рысью, заговорил:

– Гляди-ка, Оля, день-то какой занимается! А свежесть-то от земли какая! Вся тварь живая радуется. Птички – и те, видишь, как поют и ныряют в черемухе? Самая что ни на есть пора. М-да. То ли дело степной простор! А что твоя тайга? Там еще буранчики посвистывают, медведи лапу посасывают, снега такие, что утонешь и земли не хватишь. Оставалась бы в Курагиной да и жила в свое удовольствие!..

– Не петушись, дядя, – хмуро обрезала Ольга. – В канаву еще завезешь да вытряхнешь. У тебя ведь духу хватит. А тайга… что тайга? Тайга любит сильных. А если человек слабый – тайга ему мачеха. Дует на тебя, шумит, ревет, пугает зверем, воет, – тебе в тайге не жить. А вот я люблю ее. Буреломы, ключи, золотоносные жилы, шурфы, – среди них родилась и выросла. В самом сердце засела у меня тайга! А жизни другой и знать не хочу. Тайгу я полюбила, когда вот еще с такими косичками бегала хвостом за тятей.

Ольга говорила в каком-то раздумье, точно она не с Трифоном Аркадьевичем разговаривала, а сама с собой.

Трифон Аркадьевич морщился, покряхтывал и не рад был, что завел разговор о тайге. «Теперь она меня проберет до костей», – думал он и, чтобы не слушать упреков племянницы, присвистывая, гнал тройку.

Щурясь, Ольга смотрела, как лучится золотистое утреннее солнце, как на колокольцах под дугою пляшут золотые зайчики. Бряцая, гремел на ухабах рессорный ходок, и весенняя бурая пыль бежала дымком за тройкой…

Спустились в глубокий ермолаевский лог. Его отвесные крутые бока поросли кустарником и березовым лесом. В логу мрачно и сыро. День начинал темнеть – это надвинулась на солнце большая туча. Сразу же за логом пошел дождь – спорый, мелкий, точно бисер. Ольга укуталась в плащ и накрыла голову капюшоном.

Трифона Аркадьевича дождь промочил до нитки. Он покосился на племянницу: «Что же она молчит? Эх, и встряхну же я ее!» Подумав так, ежась от сырости, Трифон Аркадьевич пересел из коробка на кучерское сиденье и потянул на себя вожжи. Лошади рванули, брызнули лоскутьями грязи из-под копыт и дико помчались. Ольга проснулась от толчков.

– Дядя, держи!

Трифон Аркадьевич и рад бы попридержать коней, да они, ретивые, не слушаются, а все быстрее и быстрее мчатся по грязной дороге. Рессорный ходок то взлетает, то ныряет на ухабах, с визгом выписывает спирали. Лошади на поворотах ложатся как-то на бок, а бег все наверстывают и наверстывают…

Перелески, колки, лога, бугры, зеленые ковры, пашни, сосны у дороги – все мимо, мимо! Воздух свистит и поет, как колдунья, на разные лады. Ветер крутит глаза, выщипывает слезы… Цепко держась за ременные вожжи, Трифон Аркадьевич изогнулся вперед, словно ястреб на уступе скалы, готовый прыгнуть на крыльях в пропасть. Ольга жмется, старается смотреть вперед и не может – дух захватывает! Вдруг Трифон Аркадьевич закричал: «Тпру!.. Тпру!.. Черт, Белка!.. Тпру!» Он заметил впереди ложок, похожий на выемку кавалерийского седла. На гребне ложка виднелись трое. Они махали руками и что-то кричали. Трифон Аркадьевич изо всей силы натянул вожжи, они лопнули, и он кубарем через спину бухнулся в коробок Ольге под ноги.

Лошади не могли остановиться на короткой дистанции и, как птицы, метнулись с гребня ложка в воздух… Какая-то мощная сила выхватила седоков из коробка и трахнула оземь…

Трифон Аркадьевич недоумевал: как все это произошло и почему? В седле ложка стоял легковой фордовский автомобиль, принадлежавший главному инженеру американской концессии мистеру Клерну. Сам инженер почти никогда не пользовался автомобилем. Работая в тайге близ прииска Благодатного, мистер Клерн отдал машину в полное распоряжение жены. В этот раз на машине ехали миссис Бетти – жена мистера Клерна, личный секретарь инженера и шофер. Машина буксовала в логу, на крутом подъеме. Ретивые бегунцы сделали прыжок в сторону от машины и тем предупредили столкновение. Но рессорный ходок перевернулся и выбросил в грязь пассажиров.

Охая и кряхтя, Трифон Аркадьевич с трудом приподнялся на локтях. Перед ним, в дорожных костюмах и горных ботинках с крагами, стояли и ругались двое американцев. В двух шагах от них стояла с расширенными от испуга глазами миссис Бетти.

– Куда летел? – спрашивали Трифона Аркадьевича.

– Пьяный? Совсем без ума?

– Что ви наделал?

– Мы кричал: занято! Куда летел?

– Совсем не знал, что делал?

Американцы кричали и топали, двигали руками и локтями, готовые вступить в драку. Трифон Аркадьевич, не обращая на них внимания, встал на ноги и осмотрел себя.

– Фу, грязища! – Жидкая грязь сплывала с него, словно он поднялся с илистого дна пруда.

Американцы, опустив кулаки, вдруг расхохотались. Подошла миссис Бетти.

– Ох, как ви летел! – восторженно сказала она. – Я совсем думал, вас нет… Ваши кони!.. Ох, здоров! – Не владея хорошо русской речью, она прижала руку в перчатке к сердцу и заговорила по-английски.

Трифон Аркадьевич прислушался к чужой речи – по выражению лица его можно было думать, что он, не понимая языка миссис, отлично разбирается в ее чувствах.

Подошла Ольга – угрюмая, сердитая. Миссис Бетти Клерн внимательно посмотрела на нее своими зеленоватыми глазами. О, она знает эту женщину! Она – золотоискательница? Ее звать Ольга? Да?

– О! Я вас знайт! Ви счастлив золотоискатель. Говориль, ви много добиль золота территорий концесси.

Ольга хитровато прищурила карие глаза.

– Говорят разное. Да ведь мало ли о чем говорят?

Шофер и плечистый американец с рыжими усиками вывели, наконец, с помощью Трифона Аркадьевича фордик из ложка. Трифон Аркадьевич робко взглянул на племянницу, кашлянул и как бы про себя обронил:

– Подумать только, какие дикие лошади! А?..

– Не лошади дикие, а руки у тебя стали слабоваты, – сердито проговорила Ольга.

– М-да… Надо полагать, кони ударились вдоль по дороге… – Размышляя вслух и горбатясь более обыкновенного, Трифон Аркадьевич пошел разыскивать тройку.

Дождь стих. Американцы уехали. Мутная туча передвинулась к горизонту, снова выглянуло солнце, и стало так тепло, как это бывает весною после дождя… Спустя полчаса подъехал Трифон Аркадьевич на своих конях. Долго осматривал он свой поврежденный ходок. Движения его были значительны и важны, словно он проверял не обычные рессоры, а какую-то сложную машину. Ольга, наблюдая за дядей, хмурилась:

– Важности-то в тебе сколько! – заметила она. – Ну да ладно, поедем мы или не поедем?

Трифон Аркадьевич не сразу ответил Ольге. Выбил мундштук, продул его, положил в карман френча, посмотрел на свои железнодорожные часы «Павел Буре» и только после этого объявил:

– Ну, обсушились малость, можно и в путь. До Белой Елани тут рукой подать.

В пятом часу вечера, промчавшись длинной улицей приискательского села, Трифон Аркадьевич лихо осадил тройку у подъезда каменного особняка, принадлежавшего когда-то золотопромышленнику Ухоздвигову. Ему не хотелось встречаться со старыми приятелями, и он еще дорогой решил к ночи вернуться домой. Поэтому Трифон Аркадьевич поторопился распрощаться с племянницей и, не теряя времени, ухарски гикнул на тройку. Не успевшие остыть разгоряченные кони с места взяли в галоп, и только облаками поднятой пыли да звенящей трелью колокольцев отметил Трифон Аркадьевич свое пребывание в Белой Елани.

Ветерок разогнал пыль. Колокольчики замерли за околицей…

Настасья Ивановна, мать Никиты Корнеева, заведующая Домом приискателя, встретила Ольгу в садике у калитки. Она видела в окно, как лихо укатил на тройке Трифон Аркадьевич, и только покачала головой: «Хорош!.. Даже проведать не зашел». Обнимая Ольгу, она всплакнула:

– Ждала, ждала тебя – сердце изныло… – И, разглядывая Ольгу, заметила: – Лицом-то похорошела. Все молодеешь. Хоть бы ты замуж вышла, что ли? А невесела. Не удалось, видать, уговорить дядю вернуться на драгу? Что и говорить – не приискательский дух у Трифона. Не-ет, не приискательский…

Вдова погибшего в гражданскую войну главного механика с Благодатного, Настасья Ивановна третий десяток лет жила среди приискателей и привыкла оценивать людей прежде всего по их умелости и удачливости в приискательском деле. Ольгу Федорову она полюбила, и всякий раз, когда та приезжала в Белую Елань, уступала ей маленькую горенку. И Ольга, как только переступала порог небольшой квартирки Корнеевых, чувствовала себя как дома.

III

Прошло девять дней.

Поздним прохладным вечером, когда звезды в небе разгорались все ярче и ярче и все вокруг окутывалось непроницаемым мраком, Ольга сидела в садике около Дома приискателя, зябко кутаясь в большую, как одеяло, шаль Настасьи Ивановны. Огненно-рыжий Нюхозор черным клубком лежал у ее ног, дремал и, изредка поднимая голову, сердито взглядывал на хозяйку: «И чего ей не спится?»

На поселенческой стороне Белой Елани, в Щедринке, девчата пели украинские песни. Где-то на дальнем конце улицы надрывным лаем заливались собаки. В тайге этого нет. В тайге тишь. Работа. Дрема. Вековелый, девственный лес. Золотоносные жилы. Шурфы… Ольга думала о тайге, о предстоящем трудном пути…

Уже три дня, как приехала дочь, Аниска. Дядя Трифон сам не поехал, прислал Аниску с Василием Кузьмичом. Неважно. Ольга уже окончательно утвердилась в своем выводе, что для приискательского дела Трифон Аркадьевич конченый человек. Аниска за зиму вытянулась и сильно похудела. Тоже не беда: работа в тайге пойдет ей на пользу. Беспокоили Ольгу переправы.

В тайге – весенние разливы. Речки вышли из берегов и затопили все низменности. Будь Ольга одна, нечего было бы медлить – не раз переправлялась она с навьюченной лошадью вплавь через бурные стремнины таежных рек и речушек. С Аниской будет труднее. А ехать надо. Нельзя терять ни одного дня. С Благодатного разбегутся все люди, если новые золотоносные участки не будут открыты в самом ближайшем времени. Об этом писали с прииска директор и комиссар. Да Ольга и сама это хорошо понимала. Пример на виду – дядя Трифон.

Днем Настасья Ивановна принесла новость: американец Клерн наутро выезжает на разведку в тайгу, проводником с ним едет старатель Иван, по фамилии Квашня. Не таких бы Ольге попутчиков, – сказала Настасья Ивановна, – ну да как-никак – люди, в трудном положении могут помочь. Ольга восприняла весть по-другому. Какие срочные дела заставляют мистера Клерна ехать в тайгу в самое половодье? Не ухоздвиговское ли золото? Не тайная ли встреча с Ухоздвиговым и Имурташкой в лесу? С Никитой поговорить бы!.. А его все нет…

После беседы с комиссаром прииска, Иваном Павловичем Черепановым, Никита только на час заезжал к матери и в ночь выехал в подтаежные поселки. Удалось ли ему напасть на след Имурташки и Ухоздвигова? Как они встретили погоню? Сдались ли без боя или отчаянно защищались пулею и ножом? Тревога все больше охватывала Ольгу. Последние три ночи она уже не могла спать и до зари просиживала в садике у приискательского дома, поджидая Никиту. Вот и в этот поздний вечерний час, склонив черную голову, ссутулившись, пряча руки в шаль и зябко вздрагивая от холода и от тревожных мыслей, она думала о нем, о единственном, кого любила…

Вдруг Ольга подняла голову, прислушалась, встала. Где-то в улице дробным перебором о сухую черноземистую почву забили копыта… Ольга бросилась к воротам… Полной иноходью на соловом подъехал Никита. Спешился. И, шагнув к воротам, столкнулся с Ольгой.

– Ольга!.. Ты еще не спишь?

– Где же ты пропадал? Шестеро суток, боже мой! Что я только не передумала за эти ночи, – шептала Ольга.

– Полсвета таежного объехал, – говорил Никита. – В Раздольном позавчера чуть было не застал Ухоздвигова с Имурташкой. Всего за час до моего приезда выехали куда-то в тайгу. А с ними еще двое. Кто эти двое – не знаю. И старожилы не знают. Все они вооруженные.

– А завтра утром в тайгу выезжает еще американец с Иваном Квашней, – вырвалось у Ольги.

– Клерн? – Никита от удивления даже присвистнул. – Гм… Похоже на то, что они целую экспедицию затевают. Буду еще раз говорить с комиссаром. Тайга велика. Без облавы нам их не взять, – проговорил он раздумчиво и обратился к Ольге: – Ну а вы как тут? Аниска приехала? В тайгу еще не собрались?

– Думаю завтра выезжать… вместе с американцем.

– Зачем это?

– Так… – уклончиво ответила Ольга. – Настасья Ивановна говорит, что на переправах мне с Аниской-то будет трудно.

– Ой, Ольга, хитришь! Жаль, что глаз не вижу, – усмехнувшись, шутливо сказал Никита и уже серьезно добавил: – Посмотреть, с чем они едут, конечно, не помешает. Но только имей в виду, Ольга, – в тайге сейчас много опасных людей.

– Кто же еще, кроме Имурташки?

– Спиртоносы, контрабандисты. Пятерых я уже выследил. Останавливались в Ливанской заимке у Левши Безухого. Знаешь его? Домик за мельницей? Поехали на Верхний Сисим. Там-то я их и накрою!

– Бросил бы ты гоняться за спиртоносами. Разве это дело горного техника? Убьют еще где-нибудь в засаде, – зябко поеживаясь, проговорила Ольга.

– Нет, не брошу. Ни одному негодяю не дам унести золото. Один раз унесет, в другой раз попадется, – горячо проговорил Никита. – А ты что так вздрагиваешь? – спросил он.

– Зябну, значит, – смеясь, ответила Ольга и прижалась к нему.

Золотое утро вставало над темной еще землей. Солнце откуда-то из-за лилового горизонта тайги уже посылало свои жаркие лучи в пространство, во вселенную, отчего здесь, над Белой Еланью, небо полыхало заревом.

Мимо ворот Дома приискателя проехал мистер Клерн со своим проводником. Ольга усаживала сонную Аниску в седло. Огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор внимательно следил за сборами хозяйки. Сам он давно готов в таежный путь, надоела ему деревня.

Прикрикнув на дочь, чтобы не дремала и не валилась с седла, Ольга подошла проститься к Настасье Ивановне. Когда-то еще придется встретиться? Может быть, только поздней осенью. Настасья Ивановна всплакнула.

– Жалей ее, Аниску-то.

– Буду жалеть, – ответила Ольга.

– Да ладно ли это, что ты берешь ее с собою в тайгу? Мала ведь. Не изуродуешь ли ты ее тайгою?

– А я-то разве уродистая? – улыбнулась Ольга. – Тайга не изуродует. У Аниски-то ведь тоже легкая рука на золото. А глазенки так и переливают, когда снимаю добычу. Быть и ей золотоискательницей! Она – Федорова.

– Да уж известное дело, вы, Федоровы! – сказала Настасья Ивановна. – Тайга вам милее дома родного. Будешь невесткой – хвачу я горя. Его на цепи не удержишь, и тебя в глаза не увидишь. Вот и будет семейка!.. – Настасья Ивановна тяжело вздохнула. – Все сердце выболело у меня.

Ольга опустила голову. Настасья Ивановна продолжала:

– И какая это неладная сила столкнула его с тобой? Который год воду мутите! Уж третий год. Пора бы и остепениться. Нет, ты все еще золото ищешь. Тебе бы все перемывать да перебирать, да ко всему прислушиваться. Какая же ты разборчивая. Самая что ни на есть золотоискательница! Ты ведь и в человеке все золото ищешь. Так всю жизнь и будешь искать? А любит тебя Никита… Господи, как еще любить можно? (У Ольги голова все ниже и ниже.) И в кого ты такая? Семен Данилыч – человек при хорошем характере. Пьет вот он. Да кто же не пьет из приискателей? Мой, покойничек, как запьет, бывало, объедет всю окружность, а вернется на прииск босиком. А характером был – золотой человек. Честность-то какая была в нем! В этом Никита – вылитый отец… – Заметив смущение Ольги, Настасья Ивановна торопливо закончила: – Ты на меня, Оля, не сердись за строгое слово. Не худа, а добра тебе желаю да счастья. А счастье надо тянуть ровнее. Что наше счастье? Оно – как веревочка!.. Покуда тянешь ровно – держится, приналег сильнее – лопнуло. И нет ни счастья, ни веревочки! Ну ладно, давай обнимемся.

И, уступая место сыну, Настасья Ивановна дала еще один совет Ольге:

– А с Семеном Данилычем помирись. Он тебе отец. Лучше бы вы вместе робили в тайге. А ты все одна… Неладно вы живете, неладно!

Покачала головою и ушла в дом.

Никита принес Ольге брезентовую куртку, брезентовые бриджи, центрального боя ружье и патронташ.

– В тайге все это тебе пригодится, – сказал он. – Ружье еще отцовское. Геко – штучное. Он с ним на медведей ходил. В патронташе сотня заряженных патронов. Двадцать – дробью, восемьдесят – пулями. В сумке весь припас.

– Да у меня ружье есть.

– Знаю, какое у тебя ружье, – хмуро проговорил Никита и продолжал наставительно: – Там, через рассоху, куда ты думаешь идти, тропа есть. Она ведет к Саянам. По ней уходили отряды колчаковцев в Монголию. И там же, мне кажется, проходят к прииску спиртоносы-контрабандисты… Может быть, передумаешь? Навряд ли та рассоха богата золотом. Я что-то не верю. Там бы давно побывали приискатели, а туда никто не идет. Безлюдье там, а уж встретится человек – берегись!

– Нет, я пойду туда, Никита, – сказала Ольга. – Туда. Меня так и тянет в тот угол. Значит, там что-то есть! – И улыбнулась.

– Тебе бы инженером быть.

– А разве я плохая золотоискательница?

– Не плохая.

– Ну и слава богу! – Ольга рассмеялась.

– Жди меня. Как только закончу работы на Верхнем Кижарте, так постараюсь разыскать твой уголок.

У Ольги веселость как рукой сняло. Щуря левый глаз, взглянула на Никиту, посоветовала:

– Только один приезжай!.. А потом… Ты это… Ты помолчи, о чем мы с тобой говорили… Не называй мое место нигде. Я люблю испытывать одна. А приискатели не только слово – намеки ловят. Я ведь и сама еще не знаю, есть ли там золото. Если нет, задерживаться не буду. Поищу другое место. Тайга велика. – И, хмуря красивые брови, уверила: – Как-нибудь и без Ухоздвиговых найдем, что в ней есть. Ну, я поеду. Американец-то уехал уже далеко…

Тяжело Ольге прощаться с Никитой. И слова те же – скупые, простые. Больно, больно до слез…

Никита долго стоял у ворот, провожая глазами Ольгу с Аниской, уходивших по дороге в тайгу.

Когда стемнело, путешественники остановились на ночлег.

Ярко полыхает костер. Аниска подкладывает в огонь сухостоины. Костер горит с треском, врезается языками оранжевого пламени в темную весеннюю ночь. Ольга лежит на мягкой пихтовой постели, задумчиво устремив глаза в пылающий костер. Аниска посматривает на мать, но не решается заговорить с ней. Она любит мать-золотоискательницу и давно завидует ей, что она взрослая и такая сильная. Даже дядя Трифон, эдакий важный управляющий волостной конюшней, и тот побаивается вступать в споры с Ольгой. «Вырасту, и я буду такая же, – думает Аниска. – И про меня будут говорить на прииске. Но когда я вырасту?» Аниске обидно, что время идет очень уж медленно. Минута за минутой!..

Неподалеку от пылающего костра золотоискательницы тлеет костер мистера Клерна. Проводник мистера Клерна, рыхлый, приземистый человек в папахе, Иван Квашня, сидит на корточках у костра и хищно разгрызает крепкими зубами вяленое маралье мясо. Американец аппетитно поедает крабов, запивает их крепким виски.

Мистер Клерн появился в этих местах недавно. Он родом из горной Шотландии, но жил больше там, где добывалось золото. Бывал он и в Трансваале, и в Калифорнии, и в Бразилии, и на Юконе, и в конце концов пришел к выводу, что во всей прославленной Аляске поэзии и смысла меньше, чем хотя бы в этой золотоносной енисейской тайге, не говоря уже о знаменитых золоторождениях на Лене.

Сибирь! Если бы она принадлежала Америке, мистер Клерн наверняка не был бы просто инженером концессии сэра Герберта Смит-Вет-Ланге. Не повезло бы вдруг на золотом деле, он занялся бы лесными разработками и поставкой мачт для кораблей всего мира. Любое дело здесь, в Сибири, могло бы принести огромный капитал Клерну… если бы Сибирь не принадлежала русским.

На людей у мистера Клерна определенный взгляд: все жадны на золото, но одним оно само плывет в руки, от других ускользает. Все дело в удаче. Политические термины: капитализм, империализм, социализм, коммунизм – далеки от мистера Клерна. Он считает, что политику делают одни, капитал – другие. Обязанность политиков и дипломатов – расчищать путь для американской предприимчивости.

После окончания гражданской войны в Сибири хозяин, сэр Герберт Смит-Вет-Ланге, послал мистера Клерна спасать все, что осталось от капиталовложений. Мистер Клерн успешно справился с задачей: заключил временный концессионный договор на аренду того самого золотоносного участка в енисейской тайге, которым сэр Герберт Смит владел до революции.

В Америке распространялись самые невероятные слухи о новой России, и миссис Бетти побаивалась ехать в Сибирь: как можно жить среди большевиков – зарежут еще! Но Джон Клерн, человек из горной Шотландии, имел на этот счет свое мнение. Он говорил жене: «Ты американка, и тебе трудно понять своих соотечественников. Если в Америке кричат о России, значит, есть в этой России много такого, на чем можно делать доллар».

А вообще о большевиках он выразился «философски»: «Какова бы ни была их политика, они должны будут прежде всего выбрать выгодный для себя бизнес, а потом уже выбирать политику». И разуверить в этом мистера Клерна было нельзя. Он преклонялся только перед дельцами.

Худощавый и высокий, болезненного вида человек, мистер Клерн пользовался в деловых кругах репутацией честного и понимающего дело инженера. Но выше всех дел он всегда ставил заботу о своем здоровье. Дело нужно делать, считал мистер Клерн, но и о себе помнить. И куда бы его ни забрасывала судьба, он прежде всех дел занимался устройством для себя комфортабельного жилища. В глухой енисейской тайге, вдали от железной дороги, была построена роскошная, даже на американский взгляд, вилла-коттедж на двенадцать комнат, и первое «оборудование», с трудом доставленное на территорию американской концессии с железной дороги цугом на лошадях, состояло из огромных ящиков с мебелью, пианино, посудой, даже наборами вин для коктейлей и всем необходимым для комфорта мистера Клерна и его супруги.

Затраты не казались излишними… Доклады главного инженера сибирской концессии встречались правлением фирмы более чем благосклонно. В докладах неизменно говорилось о выгодности расширения территории концессии и захвата полуразрушенного советского прииска Благодатный, доказывалось, что советские прииски не способны начать разработку золотых месторождений промышленным способом и долго еще будут держаться на старательских артелях и кустарной технике, что Сибирь может стать вторым Трансваалем и смело вложенный здесь капитал, несомненно, принесет огромные прибыли. Сэр Герберт Смит-Вет-Ланге отвечал готовностью пойти на крупные капиталовложения, если только большевики подпишут с ним договор на длительный срок и согласятся расширить территорию концессии. Работы имело смысл вести только механизированным способом, с применением электрических драг, а для того, чтобы дорогое машинное оборудование, которое приходилось доставлять через океан из Америки, было рентабельно использовано, деятельность американской концессии должна быть распространена на более значительные площади золотоносной енисейской тайги. Мистер Клерн был уверен, что с большевиками договориться будет не трудно, и готовился начать крупное строительство американской золотопромышленной компании, рассчитывая заморозить и со временем прибрать к рукам и советский прииск Благодатный.

И вдруг раскрылось нечто совсем противоположное тому, на чем строились все планы и расчеты мистера Клерна. Из Нью-Йорка поступило тревожное сообщение: большевики не только отказывались вести переговоры о перезаключении концессионного договора, но высказали желание досрочно расторгнуть этот договор с передачей на известных условиях всего имущества американской концессии советскому прииску Благодатный. Сэр Герберт Смит-Вет-Ланге в раздраженном тоне писал, что никакого оборудования завозить в Сибирь он не намерен, а своему доверенному предлагал использовать остающееся до окончания срока концессии время для того, чтобы любыми способами и побольше взять золота. Мистер Клерн хорошо понимал своего хозяина, но перестал понимать большевиков. Голыми руками золото не возьмешь, нужно промышленное оборудование, машины, а откуда им взяться в стране, где даже автомобиль – редкость? Нет, определенно большевики взялись не за свой бизнес, но это, в конце концов, их дело, а мистеру Клерну надо было позаботиться об интересах своего хозяина и о том, чтобы его собственная карьера в результате провала сибирской операции не пострадала.

В зимние месяцы на территории американской концессии продолжали буравить каждую квадратную сотню метров. Мистер Клерн не терял надежды найти участок почвы с богатым содержанием золота и часами просиживал в лаборатории над взятыми с разных глубин пробами. Результаты не радовали. Агенты американской концессии в поисках золота объехали все подтаежные селения, предлагая самые выгодные цены. Старатели или не имели запасов, или не хотели сдавать золото американцам. В эти же месяцы не раз, хотя и безрезультатно, пытался мистер Клерн через своих людей разыскать хакаса Имурташку, владевшего тайной ухоздвиговского золота. И вот, когда он стал уже подумывать, что все слухи о запрятанном где-то в тайге золоте бывшего промышленника – одна из легенд, которых так много в этой Сибири, – в это самое время судьба послала ему одного из отпрысков старика Ухоздвигова, готового на любую сделку, Матвея Ухоздвигова вместе с всезнающим Имурташкой.

У мистера Клерна теперь была одна забота: поднять в тайге ухоздвиговское золото и перевезти его на территорию концессии. Все договорено, каждый из участников операции получит свое. Золото пойдет, конечно, хозяину сэру Герберту Смит-Вет-Ланге, и это, окончательно примирит его с потерей сибирской концессии, на которую он затратил не так уж много. Матвею Ухоздвигову придется обеспечить право въезда в страну доллара, где он в долларах уже и получит свою долю. С хакасом можно будет рассчитаться советскими деньгами. А ему, мистеру Клерну, было бы достаточно и того, если за ним будет закреплена репутация способного дельца, умеющего найти выход из любого трудного положения. Карьера в деловых кругах была бы в этом случае обеспечена: не тот, так другой хозяин – не все ли равно?

И все же, сидя у тлеющего костра в эту темную весеннюю ночь, мистер Клерн недовольно хмурил брови и с беспокойством думал о предстоящей операции. Его беспокоил больше всего Имурташка. Хакас был какой-то странный, словно не в своем уме. Во время разговора он часто жаловался на головную боль и на все расспросы о том, где спрятано золото, неизменно отвечал, что плохо помнит место, но если будет на то божья воля, найдет. Матвей Ухоздвигов явно заискивал перед хакасом, а тот смотрел на наследника своего бывшего хозяина с нескрываемым презрением. Все это наводило мистера Клерна на невеселые размышления: а вдруг Имурташка – сумасшедший мистификатор, сам же и распустивший слухи о несуществующем золотом кладе?..

Мистер Клерн долго и аппетитно ужинал, пил виски и нет-нет да и взглядывал в сторону ярко пылающего костра Ольги Федоровой. Их разделяла ночь, тьма и полсотни шагов. Мысли инженера все чаще переносились на удачливую русскую золотоискательницу. Это, несомненно, она в прошлом году работала где-то совсем рядом с остолбленным участком американской концессии. Но до сих пор так и не удалось разыскать место, где работала эта хитрая сибирячка. Инженер дважды пробовал поговорить с нею в конторе концессии, она уклонялась от прямых ответов. О, мистер Клерн хорошо знает эту русскую Ольгу! Даже теперь, в таежном пути, она не захотела расположиться у его костра, а развела свой…

Ольга завалила в костер сухой пень, уложила Аниску спать, укрыв ее с головой, и долго стояла на берегу темной, ревущей Дербины.

Мистер Клерн всем своим обликом напоминал ей одного иностранца, которого она ненавидела.

…Было это на Ленских золотых приисках, принадлежавших компании «Лена-Гольдфильдс». Федоровы в то время жили в Бодайбо. Ольга там и выросла. Была она первой девушкой на золотой Лене. Ольгу сватали многие. Вышла она за мастерового человека, но мало пожила с мужем.

Был 1912 год.

Ольга никогда в жизни не забудет день 4 апреля… Англичанин, похожий на мистера Клерна, инженер компании «Лена Гольдфильдс», в момент расстрела рабочих стоял на холмике шагах в десяти от ротмистра Трещенкова и указывал рукой в черной кожаной перчатке на трех приискателей, поддерживавших раненого мужа Ольги… Ольга помнит эту черную руку человека, похожего на мистера Клерна. По указанию этой руки взвод солдат повернулся на холмике и дал залп. Чем-то горячим, плавким обожгло Ольгу. Она упала ничком на влажную землю и уже не помнила, что было дальше. Но потом, когда она в бараке приискателей пришла в сознание, ей сказали, что ее муж, рабочий делегат Дмитрий Рубан, убит.

Поправившись после ранения, Ольга пришла в контору компании поговорить о пособии. Управляющий прииском не принял прошения и не стал слушать Ольгу. Выходя из конторы, Ольга второй раз встретилась с человеком, похожим на мистера Клерна. У него был такой же сухой орлиный нос и такие же маленькие светло-голубоватые, узко поставленные глаза. Возможно, это и был мистер Клерн? Кто знает?! Тому минуло одиннадцать лет. Сам мистер Клерн не признается. Тогда Ольга сказала иностранцу-инженеру:

– Это вы приказали убить моего мужа?

– Я?.. Я никого не убивайт, – ответил тогда Ольге инженер, похожий на мистера Клерна.

– Вы указали рукой солдатам. Я видела! На холмике вы стояли… И меня ранило. А теперь компания не принимает даже прошения. И слушать не хотят.

– Я ваш муж не убивайт, – повторил человек, похожий на мистера Клерна. – А ваш жалоб я могу принимайт. Вы требовайте пособий? У вас есть ребенок? Много ребенок? А, один ребенок… – Он принял прошение от Ольги, уверил ее в том, что поддержит ее просьбу, а через три дня после этой встречи семью Федоровых в принудительном порядке вывезли за пределы Бодайбо на линию железной дороги.

В прошлом году, осенью, при первой встрече с мистером Клерком Ольга спросила:

– Вы жили в Бодайбо?

– Бодайбо? – мистер Клерн внимательно поглядел на Ольгу и сухо ответил: – Нет. Я не знайт Бодайбо.

Ольга больше не стала допытываться, тем более что и сама не была уверена, был ли тот инженер мистером Клерном…

IV

Кизыр был в весеннем разливе.

К берегу первым подъехали мистер Клерн и его провожатый Иван Квашня. Мистер Клерн внимательно осмотрел коней – рыжего и буланого.

– Так. Я беру себе на переправа рыжий конь. – Инженер энергично потер ладонь о ладонь и через сутулое плечо взглянул на Ивана Квашню.

«Губа-то не дура!» – отметил в уме Иван Квашня и, кашлянув, сказал:

– А мне будет ваш буланый. Он хотя не покладистый, но у него ноги тонкие, грудь мощная. Самый удобный конь для воды.

Кончик носа мистера Клерна пошевелился, а с тонких сухих губ слетело:

– Так. Так… – И, склонившись, мистер Клерн долго осматривал ноги и копыта коня, взглянул на грудь, посмотрел на голову рыжего, а затем объявил: – Мне останется мой конь, булан. А ваш рыжий берить себе.

«Так-то оно лучше будет», – подумал Иван Квашня, прислушиваясь к тайге и ожидая, когда подъедет к переправе Ольга Федорова с дочерью.

– Плывем? – спросил мистер Клерн.

– Маленько подождем, – ответил Иван Квашня.

– Почему ждем?

– Перекат осмотреть надо бы.

– Давайте смотреть, – сказал мистер Клерн, закуривая свою неизменную трубку.

Иван Квашня вырубил шест, долго его обделывал, поглядывая в сторону тропы, – не появится ли Ольга Федорова. Промеряя реку у берега, он пробормотал, хмурясь:

– Экая дурная глубь!

– Что ви сказал?

– Говорю – глыбко. Высокая ноне вода.

– Так. Искайте брод! – посоветовал мистер Клерн, располагаясь завтракать на зеленой лужайке.

Появилась Ольга Федорова на соловом иноходце Никиты Корнеева и Аниска на маленьком игреневом мерине. Иван Квашня тотчас же остановил свои поиски брода, подошел к Ольге и, важно расправляя ребром ладони свои черные густые усы, спросил:

– Как думаете, Ольга Семеновна, можно по такой реке плыть или не можно?

Ольга улыбнулась, щуря веселые карие глаза, взглянула на пенящуюся реку, ответила:

– Да вот посмотрю, как вы будете плыть, а потом уж и я как-нибудь, потихоньку, за вами.

– Вот оно как!.. – Иван Квашня покачал головою и даже снял папаху. – Да после-то, по следу, и курица вплавь пойдет. А я думал – ждать не будешь, поплывешь первой.

– Нет, подожду. Да вам-то удобно ли будет плыть после бабы?

Иван Квашня повернулся спиной к Ольге и долго смотрел на противоположный зеленокудрый, манящий берег бурной реки. Мистер Клерн понял, о чем разговаривал его проводник с Ольгой Федоровой, а потому спросил:

– Как будем быть, мой проводник?

– Про то и маракую, – ответил Иван Квашня.

– Я вас не понимайт!..

– Я говорю, опасно плыть. Утонуть можно.

– Искайте другой брод!..

– Пойду искать.

Иван Квашня лениво, вразвалку пошел вверх по реке на поиски удобного брода. Мистер Клерн приступил к завтраку. Ольга, осмотрев лошадей, отпустив подпруги седел, усаживала Аниску и наказывала ей крепче держаться в седле. Мистер Клерн следил за каждым ее движением. «Какая хитрая женщина, – думал он. – Однако мой проводник совсем скверный!.. Хуже женщины».

– Только не вались на бок, – предупреждала Ольга свою дочь. – Цепко держись за гриву. Повод будет у меня в руках.

– Боюсь!.. – призналась Аниска. – Вода-то эвон как пенится! – И показала рукой на пенящиеся воронки.

– В седле сидеть боишься? – говорила строгая мать. – Или ты не в тайге живешь? Или ты не приискательница, не Федорова?

Аниска свела свои красивые русые брови и больше не обронила ни одного слова за все время переправы. Она в тайге живет. Она приискательница. Она Федорова!

Мистер Клерн оставил завтрак и стал смотреть, как Ольга поплыла через Дербину. Нюхозор переплыл на другой берег впереди хозяйки; игреневый мерин на поводу у Ольги, отфыркиваясь, прядая ушами, старался заплыть вперед солового… «Однако этот Иван Квашня хуже бабы!» – опять подумал мистер Клерн и тремя выстрелами из револьвера дал знать своему проводнику, чтобы он немедленно вернулся… Иван Квашня ушел недалеко. В двухстах шагах от мистера Клерна он лежал за колдобиной на берегу и следил за переправой Ольги Федоровой. Как только Ольга благополучно преодолела полноводную реку, он оставил свой наблюдательный пункт и бегом, вприпрыжку явился на зов своего хозяина.

После переправы Ольга с Аниской свернули на тропу прииска Благодатного и пропали из виду.

V

Тайга. Тайга. Сафьяновый хребет. Здесь где-то золото!..

Неутомимая, страстная золотоискательница Ольга бьет новый шурф в старом русле Налимьего ключа по Сафьяновой рассохе. Бурый слой земли, переплетенный корневищами травы и кустарника, уже снят. Широкая лопата приискательницы врезается в ярко-желтый золотоносный песок. Выступает галька, камни. Ольга роет воронку, поднимает горсть песка. А вдруг и этот шурф окажется пустым? Растирает пальцами мокрый песок, разглядывает под лучами солнца… Золото! Это ведь оно мельтешит такими лукавыми чуть зримыми блестками? Ольга целует песок и… с маху опускает руку, быстро оборачивается.

Близ избушки большущий черный пес стоит на колодине и тявкает таким утробным и басовитым лаем, будто у собаки не горло, а медная труба.

«Ух ты! Кто ж бы это? Уж не вошел ли кто в избушку?».

Ольга подняла лопату и побежала к своему жилью. Черная собака прыжками скрылась в лесу.

– Мама, мама! – испуганно зашептала Аниска. – Лает чужая собака. Черная, хвостатая! Я отворяла дверь и видела.

Мать не ответила. Торопливо заложив дверь на щеколду, сняла со стены ружье, зарядила стволы разрывными пулями, перепоясала куртку патронташем; вытащив охотничий нож-самоковку, заткнула его под ремень. Движения ее торопливы, взор хмур и строг.

Аниска вцепилась руками в штаны матери, стала просить не оставлять ее одну.

– Что это ты? – стараясь казаться спокойной, строго проговорила Ольга. – В тайге живешь и тайги боишься? Кто тебя тронет? Сиди, я приду! – И захлопнула за собою дверь.

Аниска залезла в угол на нары, укуталась с головой в одеяло и дрожала от страха. Видно, кто-то недобрый пронюхал про их жилье!

У стены избушки на сыромятном плетеном ремне, повизгивая, нетерпеливо прыгал Нюхозор. Ольга цыкнула на него, отвязала ремень и, намотав его на руку, ушла в сторону и притаилась у толстой сучковатой лиственницы. Нюхозор растянулся у ее ног, водил носом, а голоса не подавал. Отпустить собаку нельзя: если крадется злодей, он прежде всего убьет того, у кого тонкий нюх и лающее горло.

Ольга чутко ловила шорохи и звуки в лесу. Беспокойство ее возрастало: где-то невдалеке лаяла чья-то страшная собака, не похожая ни на одну из собак, виденных Ольгой.

– А-ауу!.. – донеслось из лесу.

Ольга вздрогнула. Сомнений больше не было – бредет человек. На призыв не ответила, а взвела оба курка. Она не промахнется, если лихой пришелец не поднимет руки.

Широким прыжком через колодину перелетел черный кобель, мелькнул хвостом. Остановился. Повел головою, нюхая. Приподнял морду вверх и взвыл…

У Ольги за плечами пробежал холодок. Она еще раз пригрозила Нюхозору. В лесу как стекло хрустели сучья. Сейчас она встретит нежданного!

И вдруг… Что это? Через колодину медленно переползает кто-то в бесформенных обвисших лохмотьях. Голова без шапки, волосы всклокоченные, рыжие, искрятся на солнце. У Ольги от волнения не попадает зуб на зуб. Собравшись с духом, приподнялась, крикнула:

– Эй, кто там! Стой, не двигайся!

– Я… Я… – голос слабый. – Здесь кто живет?

– Батя! – Ольга узнала отца. – Как ты перепугал меня! И все у тебя какие-то фокусы…

У Ольги точно гора с плеч свалилась. Нюхозор завизжал и запрыгал от радости. Даже он сразу не узнал своего хозяина, Семена Данилыча. Черная хвостатая собака сердито рычала на колодине.

– Струхнула! – Семен Данилыч, ухмыляясь, сбросил с плеч рваную попону, не торопясь подошел к дочери. – Да оно так и должно. На золотом деле стоишь. Глезко и ухабисто на приискательском деле.

– А чья это у тебя собака?

– Собака? – Семен Данилыч поскреб в рыжей бородке. – Чья была – не знаю. Теперь моя. Добрая! – И, похаживая вразвалку на кривых ногах, осмотрелся кругом, спросил: – Тут рядом с избушкой были два заматерелых кедра. Ты их свалила?

– Срубила еще весной.

– То-то и оно! А они затемняли избушку. Не подумала?

– Нет.

– А ты думай! На тебя ведь весь прииск смотрит, не оплошай… Тут по Сафьяновой рассохе троп нет. Охотники сюда не заходят. Но кто знает?.. Есть, которые идут по следу зверя. Спиртоносы проходят на прииск. А у них троп нет. Избушку я ставил с Гаврилой Ухоздвиговым так, что если на нее не натолкнешься, то и не найдешь. Ну, я пойду за Карчиком.

И ушел в чащу.

Из избушки вышла Аниска.

– Дедушка приехал? – спросила у матери.

– Дедушка.

– А ведь он не хотел работать с нами.

– Не хотел, а приехал… Ты с ним о деле-то не разговаривай. Будто ничего не знаешь. Ступай, прибери в избе, – приказала мать.

Ольга с отцом не в миру. Еще позапрошлой весной они поругались. Дочь настаивала на том, чтобы сдавать всю добычу в контору прииска. Семен Данилыч возражал. Наступит черный день, болезнь, пустая работа, крайняя нужда, – как можно приискателю остаться без золота? Семен Данилыч всегда имел небольшой запасец желтого песочка, случалось – менял его на спирт и пил запоем. Возмущенная Ольга заявила отцу, что больше работать с ним вместе не будет, и ушла в тайгу одна.

Нынче весной на участке американской концессии сэра Смит-Вет-Ланге ждали «русскую Ольгу». Но она не побывала и близ концессии. Ольга вспомнила Сафьяновую рассоху. Налимий ключ… Лет пять тому назад, еще при золотопромышленнике Ухоздвигове, Ольга с отцом работали на том месте, где она теперь с Анискою. Они мыли тогда золото в новом русле Налимьего ключа. Были хорошие и плохие взятки, а потом вдруг оборвались. Рыли шурфы в разных местах – и хоть бы золотник!.. Семен Данилыч выругал Налимий ключ и стал собираться домой. Ольга еще в ту пору хотела испробовать старое русло ключа, но отец не согласился, и они ушли.

В средине мая Ольга и Аниска поселились в избушке, построенной Семеном Данилычем по указанию Гаврилы Ухоздвигова. Начиная разработку старого русла, Ольга не спала ночами. Ей даже мерещилось, будто на дне старого русла Налимьего ключа вместо золота лежат налимьи кости. Более двух недель она подводила воду, корчевала кустарник, пытала счастье. В первом взятке оказалось три самородка. Один величиною с наперсток. Ольга плакала от радости и, целуя дочь, говорила:

– Это твое счастье! На тебя, на тебя загадала!..

За два месяца она добыла три фунта и девять золотников высшей пробы. Металл сдала в контору, в присутствии директора прииска. Но менее чем через неделю, как и в прошлом году, все старатели и рабочие Благодатного узнали, сколько сдала золота Ольга Федорова. И опять за ней стали усиленно следить, расспрашивали, где она ехала, какой тропой. Но кто знал? Хитро строил избушку Семен Данилыч, а он, старый приискатель, умел хранить золотоискательскую тайну. Так и спаслась Ольга от нашествия неприятных соседей – старателей.

А мечта Ольги – в Сафьяновой рассохе должен быть открыт большой прииск, советский прииск!

VI

Тайга засыпала. Далеко-далеко на бездонной синеве неба пробивался мерцающий свет тихих звезд. А вокруг сонная благоухающая тишина. Высокие лиственницы и кедры не шумели верхушками, а шептали какую-то сказку. Из Сафьяновой рассохи, с гребней гор, струился свежий холодный воздух в падь, где пряталась избушка.

Устроившись на сходнях у ключа, Ольга брала ладонями холодную воду и, брызгаясь, мыла лицо и шею. Со спины зашел обленившийся Нюхозор, потянулся, выставив передние ноги под углом вперед и выгибая спину к земле, достал мордою до плеча хозяйки. Ольга набрала пригоршню воды и окатила морду Нюхозора.

– Умойся! Ты ведь такой грязный! – сказала она, смеясь.

В избушке из необделанных бревен с накатным потолком было одно крошечное окошечко, затянутое выделанной брюшиной сохатого. Пол – утрамбованный. Вдоль стен – широкие нары. На полу большая глинобитная печка с железным верхом и ржавой трубой. На печке в трех противнях прожаривался взяток этого дня, в двух закоптелых медных котелках дымился готовый ужин. Аниска стояла у печки и протирала деревянной лопаткой комочки глины в противнях. Семен Данилыч, покуривая трубочку, рассматривал старые перчатки и кривой татарский нож с ржавым лезвием.

Вошла Ольга. Повесила холщовое полотенце над нарами и расплела косу. Пышные черные волосы рассыпались по спине. Она хорошо сложена, эта истинная золотоискательница, дочь тайги. Ольге тридцать лет, но по виду ей можно дать не больше двадцати пяти – так она моложава.

– А ты все перчатками любуешься? – спросила она у отца.

Семен Данилыч вздохнул.

– Перчатки-то перчатки, – сказал он, хитровато ухмыляясь в бороду, – да тут еще и ножичек кривой. Хакасский кинжалик. Имурташкин! А перчатки самого Иннокентия Евменыча Ухоздвигова.

У Ольги выскользнули из рук толстые пряди косы.

– Да ты, отец, трезвый ли? – спросила она, сразу настораживаясь.

– А ты меня потчевала?

– Да ты получше присмотрись.

– Весь вечер смотрю и маракую. Где ты все это нашла?

– Перчатки подле избушки, в траве, – там, где высохший кедр. А нож здесь валялся, под нарами.

– Так оно и есть!.. – Семен Данилыч вздохнул. – Так оно и есть! Здесь был Имурташка. Говоришь, перчатки лежали в траве? И не сгнили под дождем и под снегом? Стало быть, пролежали они не более года. Издрябли бы, если бы пролежали больше. А Ухоздвигова вытряхнули с прииска четыре года тому назад. Вот теперь ты и подумай, когда и зачем был здесь Имурташка. В девятнадцатом году Гаврила ушел с колчаковцами. Партизаны подходили к прииску. Осенью и сам хозяин вместе с Имурташкой бежал. Где они спрятали золото? Про то знают они да тайга-матушка. А вот эти следы говорят: Имурташка был здесь! Зачем? – Семен Данилыч хитровато посмеивался.

– Что-то мне не верится, батя.

– А ты верь! – сразу вспылил Семен Данилыч и сердито повел головою. – Я лучше тебя знаю самого. Это у него были эдакие широченные лапы. Он никогда на кнопку не застегивал перчатки. А кнопки не подработаны, они не изоржавели, видно. Да и перчатки не простые, а шагреневые. Ухоздвиговы – сам он да Гаврила – носили такие перчатки. Это знают все старые приискатели. А нож… Чей же эдакий кривой, татарский, с резной костяной рукояткою? Ясно же – Имурташкин!

Семен Данилыч задумался. Выбил трубку, не торопясь поковырял в ней, заложил табаку и снова закурил.

– Вот тебе и загадка: а не тут ли где в этой самой Сафьяновой рассохе запрятали они золото?

Аниска, открыв маленький рот, внимательно прислушивалась к словам дедушки. Ольга смотрела то на отца, то на кривой нож с ржавым лезвием.

– Твоя загадка, батя, страшноватая, – призналась она после долгого раздумья.

– То-то и оно. «Страшноватая!» Вот если бы не твой растяпа, Никита, этой страшной загадки на прииске не было бы. Выпустил Имурташку – выпустил ухоздвиговское золото.

– Никиту не тронь, батя.

– Буду трогать!

– Не тронь, опять поругаемся!

– Нам не привыкать, – вызывающе ответил Семен Данилыч, ерзая на нарах. – Уж больно обходительный твой Никита. Весь в Настасью Ивановну. Ему бы бабой быть да кур доить!..

– Замолчи, отец. С Никитой я буду жить, хочешь ты этого или нет, – сердито ответила Ольга, и в ее карих прищуренных глазах сверкнули, как лезвия ножей, злые огоньки.

Семен Данилыч бросил перчатки и нож в угол, насупился. И больше не заикался ни о шагреневых перчатках золотопромышленника Ухоздвигова, ни о кривом ноже бестии Имурташки. Будто бы и не держал их в руках.

Ужинали молча. Обидчивый Семен Данилыч выпил кружку крепкого приискательского чая, закусил вяленым маральим мясом и лег спать. Он даже не поинтересовался, какова золотоносная жила в старом русле Налимьего ключа, не расспрашивал о житье-бытье дочери, о ее работе. А всему виною – Никита Корнеев, горный техник прииска Благодатного.

Три дня жил хлопотливый Семен Данилыч в Сафьяновой рассохе. Осмотрел работу дочери, отремонтировал грохот, лотки, помог подвести воду к двум шурфам и накануне отъезда весь день бродил по рассохе, присматриваясь, нет ли где следов человека. Следов не было. Все тот же девственный вековелый лес, все тот же обгорелый во время лесного пожара Сафьяновый хребет.

Сафьяновая рассоха лежала между двумя хребтами, отрогами Белогорья. С одной стороны – Сафьяновый хребет, с другой – Налимий перевал. И странным казалось такое: во время лесного пожара Сафьяновый хребет обгорел, на сотню квадратных километров не осталось ни одного хвойного дерева, а Налимий хребет и Сафьяновая рассоха – в вековых лесных зарослях. Лесной пожар заглох на склоне Сафьянового хребта, в пятнадцати верстах от избушки золотоискательницы. Ольга чаще всего смотрела в сторону Налимьего перевала. Там, за этим перевалом, горы Верхнего Сисима. Оттуда должен прийти Никита…

В полдень Семен Данилыч собрался в обратный путь. Вислоухий, пузатый Карчик стоя спал, раздувая ноздри и отвалив нижнюю губу.

Ольга подошла, ждала, что скажет отец. А он не торопился. Пристроил к седлу дорожные сумы, в которых он завез Ольге продукты еще на два месяца, а потом уже расправил рыженькие усы, снял шапку, чихнул и сказал:

– Знать, правду подумал! – Помолчал, почесывая всклокоченные волосы, спросил: – Не переменила мнение? Будешь одна?

– А с кем же?

– Не оробеешь?

– Не оробею. Весну прожила, половину лета, до осени как-нибудь дотяну.

– Смотри, тебе оно виднее, – хмуро ответил Семен Данилыч. – Золото возгорелось у тебя в сердце, вот ты и возгордилась. А что я? Не в помеху был бы тебе. Твоего золота мне не надо, а своего не отдам. На спирт менять не буду, так и быть. Жили бы не плохо. А одному приискателю в тайге страшновато. Ты ведь еще не хлебала из приискательской кружки горе?

– И хлебать не хочу.

– Ну что же, оставайся, бог с тобой. Про жилу-то я секрет сохраню. Прыткая ты удалась и легкая на руку, в меня. – Семен Данилыч вздохнул. – Сырой день. Беда. Как думаешь, разведрится погода аль не разведрится?

Ольга взглянула на обрюзгшее лохматое небо:

– Не должно.

– Плохо угадываешь, – сказал отец. – Ты ить, слава богу, тридцать лет живешь, а погоду узнавать не научилась. Видишь, как солнце ретиво бьет лучом сквозь тучи? Так. Жуки сухие вон на том пне, смотри, как копошатся. Быть погоде. Ежели жук сухой устраивается на верхушке пня – месяц будет стоять погода, – убежденно проговорил Семен Данилыч.

У Ольги возникло желание примириться с отцом, попросить его остаться. Уж больно скучно одной, а расстаться с золотоносной жилой нет силы – затягивает.

– Ты бы остался, батя…

– Вот те и на! Утресь гнала, а теперь – останься. Али на тебя туман давил тогда?

Ольга опустила голову, вздохнула.

– То-то и оно. Слова-то нужно размерять умом, а не сердцем. Ну да ладно. Ить я и не думал оставаться, попроведать приехал да помочь. Так-то. А ты и одна справишься. Ты ить Федорова. А мы народ крепкий. Поработаешь до осени, а на зиму махни опять к дяде. Там веселее жизнь.

– А ну его к лешему! – бросила Ольга, сдвигая черные брови.

– Вот те и на! Как так?

– Так.

– Почему?

– Потому. Не по духу мне этот лихач. Сбежал с прииска – и горюшка ему нет. На легкую жизнь потянуло.

Семен Данилыч покряхтел, еще раз попытался урезонить дочь:

– У всякого своя планета, Оля. Нельзя осуждать. Все люди разные. А ежели бы сшил нас бог всех на одну колодку, мы бы голодом сидели. Оно, золото-то, хучь и красивое, а не сытное, ежели хлеба к нему не доставить. Так-то. Оно конешно, Трифон Аркадьевич веселый человек. Командиром бы ему быть. Знать, у него такая кровь в жилах, что он пляшет, а мы роемся. А мужик он хороший, и дух у него не порченый. Вот и я – пью ведь запоем, бывает. Знать, у меня кровь такая, что она требует, чтобы ее подбадривали. Так-то.

Ольга поморщилась, она хорошо знала, как пьет отец. Не раз видела его рыжую бороду в дорожной грязи.

В лесных зарослях за Налимьим ключом остановились. Семен Данилыч посоветовал дочери осенью набить кедровых шишек (орехи пригодятся), осторожно обращаться с дымом и огнем, не раскладывать больших костров (дым издали виден), приискательский же инструмент держать от избушки подальше. Ну а если, паче чаяния, явится недобрый человек… Отец прервал объяснения, поразмыслил.

– Круто поступи, – посоветовал он. – У тебя собака добрая. Нюх у ней на человека лучше, чем на зверя. Встретишь – все отбери: нож, шило, револьвер, ружье. Токмо держись крепче, никто не поборет! А ежели ослабнешь – крышка. Да не должно, ты Федорова. – И, подавая дочери сухую мозолистую руку, признался: – Возрадовала ты меня, Ольга. Ох и возрадовала! Пятерых сыновей не взял бы за тебя. – Смуглые загорелые щеки Ольги покрыл румянец. – Американцы величают тебя «русской Ольгой», а приискатели на Благодатном с языка не спускают. А что будет через год? – Семен Данилыч подмигнул дочери. – Умница! Этот Налимий ключ и вся рассоха никем не разведаны. Здесь уйма золота! Если оно пошло в третьем слое, значит, его здесь много. По трем этим рассохам – золото. – Семен Данилыч указал на лучевые огромные овраги, расчленившие обгорелый Сафьяновый хребет. – Испытай. А там и дай знать. Здесь будет прииск. Только вот как бы не явился к тебе Имурташка. Все приметы ведут к тому, что ухоздвиговское золото лежит здесь, в этой рассохе. А Имурташка где-то в тайге, недавно его видели за Казачьей сопкой. Если заявится – смотри в четыре глаза. Хитер бестия, ох как хитер!..

Простились. Ольга вернулась в свою избушку и долго после отъезда отца думала об Имурташке.

VII

Наступило утро, прохладное дымчато-сизое августовское утро тайги. Если взглянуть в этот час на тайгу с высоты Сафьяновского хребта, то увидишь, как далеко-далеко на восточной кромке неба еще бледновато рдеет дрожащая предрассветная угасающая заря. Томные звезды одна за другою тухнут.

Утро… скоро наступит утро!

А тайга, как истая мать богатырей, спит еще, нежится в своем сладком, благоухающе-ароматном летнем сне. Звери и птицы не нарушают покоя ее. Матерые медведицы с годовалыми детенышами-пестунами лежат где-нибудь у колодин и, нежась, потягиваются, не открывая глаз; хищные гибкие рыси еще не подстерегают на дереве добычу; сохатые спят; лисы еще не покинули обжитые теплые норы; филины, пряча головы под крылья, после ночных песен спят крепче всех.

В избушке золотоискательницы Ольги Федоровой такой же сон, как и во всей тайге. Ольга спит на спине, как всегда перед утром. На ее смуглой шее трепетно бьется артерия. Губы слегка приоткрыты, и виднеется сахарно-белая полоска блестящих зубов. Одна рука Ольги лежит на груди, другая свисает с нар. Аниска лежит подле левого бока матери, закрывшись с головою одеялом.

Но все ли спит в тайге? Для всех ли дымчато-сизое утро – час блаженного сна?

Не спит и не дремлет огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор. Он осторожно, как рысь, похаживает по огромной колодине, невдалеке от избушки. Водит носом, принюхивается. Но не мед цветущего кипрея, не благоухающий хвойный лес, не просыпающиеся порхающие птицы подняли Нюхозора. Нет. По тому, как Нюхозор держит уши, как он вытягивает шею, как он водит носом, как он стоит на трех лапах, всякий понял бы: Нюхозор не фокусничает. Нюхозор – чуток. Он на страже… Но хозяйка? Хозяйка спит. Нюхозор так выдрессирован, что он не обронит лая без разрешения хозяйки. А надо хозяйку будить. Вот он стрелою мчится к избушке, цепко скребет в дверь. Хозяйка не слышит. Нюхозор взглянул в сторону востока, туда, откуда приближается опасность, и коротким глуховатым, но злым «гав» дал о себе знать:

– Гав!.. Гав!..

Ольга проснулась в мгновение, приоткрыла дверь, взглянула на Нюхозора и отшатнулась назад, точно обожглась. Сверкающие огоньки собачьих глаз предупреждали: «К избушке кто-то идет. Не идет, а крадется!» Ольга, простоволосая, в сапогах на босу ногу, в дождевике внакидку, с ружьем и патронташем, выбежала из избушки и крадучись подползла к той самой колодине, где недавно Нюхозор был на страже. Но в тайге – ни шороха, ни звука. А Нюхозор все такой же – огни в глазах.

«Да что он, очумел, что ли?» – впервые не доверяя Нюхозору, подумала Ольга и, нарушая правила бывалых приискателей, решила испытать выдрессированного отцом Нюхозора… Семен Данидыч никогда не позволил бы дочери поступить так, как она поступила.

– Иди, туда! – взмахом руки указала Ольга в мутную даль.

Нюхозор стрелою метнулся через колодину, и не более чем в пятидесяти шагах громкий лай огласил тайгу.

– Гав-гав-гав!.. Гав-гав-гав!..

Треснул выстрел и эхом покатился по лесу. Нюхозор залаял с другой стороны – и снова выстрел, выстрел, выстрел…

Ольга бросилась вперед со взведенным курком, перебегая от дерева к дереву. Она понимала – пришелец не подпускает к себе собаку. Нюхозор не будет с таким остервенением кидаться на того, кто остановится, кто явился не с дурным намерением.

Но кто же это, кто?

Спиртоносы? Контрабандисты? Имурташка? Не зря беспокоился отец! Не зря Семен Данилыч не спал последнюю ночь… А впереди все то же остервенелое: «Гав-гав-гав!..» и выстрелы, выстрелы.

Ольга заметила: кто-то в стеганом халате перебегает так же, как и она, от дерева к дереву. Она стала следить за каждым движением незнакомца… Имурташка!. Это он – маленький, юркий. Это он! Ольга поторопилась – выстрелила. Она уже не вздрагивала от нервного холодка. Но и пришелец не растерялся. Если он не мог пристрелить Нюхозора, плохо видимого в густых сплетениях кустарников и травы, то он заметил Ольгу… Выстрел! Пуля влепилась в дерево, за которым стояла Ольга. Второй, третий выстрел… У пришельца многозарядное ружье. Ольга ждала, когда он, похожий на Имурташку, сделает перебежку. Нюхозор наседал: «Гав, гав!..» Пришелец стал удаляться все дальше и дальше. Ольга не видела больше его. Лес. Кругом вековалый девственный лес. И уже где-то далеко: «Гав!.. Гав!..» Эхо в рассохе отвечало Нюхозору. Обеспокоенные кедровки вихрились над величавыми кедрами.

Ольга вернулась к избушке, злая, угрюмая, и долго рассматривала пулю в стальной оболочке, которую вырезала ножом из дерева. Пуля многокалиберного нарезного, автоматического ружья. Такой пулей можно завалить медведя…

«Ох и дура же я! – призналась сама себе Ольга. – Да я бы взяла его, живьем бы взяла, если бы не послала Нюхозора! Какая же я дура! А он теперь будет где-нибудь поблизости. Хоть бы Нюхозор живой остался!» И от досады на самое себя Ольга расплакалась…

Аниска давно проснулась. Ее русые кудрявые волосенки всклокочены. На лице размазана грязь. Аниска хорошо выплакалась. Она слышала перестрелку. Подошла к матери.

– Мама, ты не плачь…

– Дура я, дура!

– Почему? Или тебе что плохо?

– Да ничего, ладно! – Ольга встряхнула головой, прислушалась: Нюхозор еще лаял где-то далеко-далеко…

– Кто приходил, мама, – Имурташка?

Ольга с удивлением взглянула на дочь.

– А ты откуда знаешь?

– Мне дедушка говорил.

– Что он тебе говорил?

– Имурташка, грит, это такая бестия, что обязательно придет сюда. Он, грит, золото спрятал тут где-то. И нож, грит, этот Имурташкин…

Мать рассердилась.

– А почему ты сразу не сказала мне про этот разговор? Неделя прошла, как батя уехал.

– Да ведь ты мне не велела разговаривать с дедушкой! – ответила Аниска, и в ее синих, удивительно синих, васильковых глазах – наивное детское недоумение.

– Не велела. Но ведь ты говорила с ним?

– Говорила…

– А почему мне не сказала, о чем говорила?

– Дак ты же мне не велела разговаривать с ним?

Ольга еще более рассердилась на дочь, строго взглянула:

– Хороша!.. А еще о чем ты разговаривала?

Аниска насупилась, передернула серенькое платьице и слово за слово, нехотя рассказала:

– Еще дедушка говорил, что нам двум здесь опасно. Что даже брат Матвея Жохова догадывается, где мы робим. И что, грит, сюда придут старатели, испортят все русло, и тогда все пропадет. И еще…

– Ладно! – прервала мать. – Это я буду знать, кто сюда придет и кто сюда не придет. А ты еще мала, чтобы говорить об этом. Я еще посмотрю, кто здесь посмеет портить русло и как ему это удастся!.. Здесь будет прииск. Большой прииск! Этот прииск открыли мы. Вот с тобою, с эдакой дурочкой. Все люди на тебя будут смотреть, а ты еще пальцы обсасываешь. Смотри у меня в другой раз: если будем в людях, в Курагиной, в Белой Елани – молчи! И придумывай говорить о чем-нибудь другом, только не о золоте и не об этом месте, где мы живем. Из тебя ведь легко выудить, если постараться. Ты ведь еще и за конфетку слово продашь.

У Аниски сдвинулись русые красивые брови, ярче заиграл румянец на щеках. Аниска сердилась. Как, разве она такова, чтобы слово продать за конфетку?

– Я говорила с дедушкой. Он нам не чужой.

– Он третий, – сказала мать. – А на деле стоим мы двое: ты да я. А дедушка третий. И не всегда дедушка бывает трезвым. Разве ты этого не знаешь? Он, пьяный-то, и сонный разговаривает. А если узнает кто четвертый – будут знать все старатели. Тогда навалятся все сюда за легкой добычей, А мы работаем не для них, а для прииска.

Аниска, потупившись, перебирала складочки серенького платьица и молчала. Ей непонятно, почему мать разговаривала с дедушкой о Сафьяновой рассохе, об Имурташке, о шагреневых перчатках Ухоздвигова, о золоте, а ей, Аниске, нельзя вести такие разговоры. Или она, Аниска, не в тайге живет? Или она не приискательница?

Над Сафьяновым обгорелым хребтом поднялось солнце, такое красное, багряное, словно в эту ночь побывало в пекле. Вернулся Нюхозор, весь мокрый от росистой травы, с темными пятнами запекшейся крови на голове. Мать и дочь внимательно осмотрели голову собаки. И как же они были рады, что пули пришельца только легко поцарапали Нюхозора!

– Умный ты, умный, а я… В другой раз испытывать не буду, – говорила Ольга, поглаживая огненно-рыжую шерсть собаки. – А ухо… Ухо зарастет!

У Нюхозора левое ухо было разорвано пулею надвое.

VIII

Весь этот день у Ольги работа валилась из рук. Брала лопату – лопата не шла в землю. Подводила воду к лотку – вода не поднималась. И все потому, что Ольга прислушивалась, присматривалась к тайге, ждала. Она понимала: если действительно к ней явился Имурташка, то он еще не ушел. Имурташка, бывалый ухоздвиговский проводник, хитер и упорен. Это знала Ольга.

Но зачем Имурташке понадобилось навестить Сафьяновую рассоху? Не будет же он здесь золото добывать, беглец? Значит, тут где-то ухоздвиговский тайник. Значит, здесь в рассохе и раньше бывал Имурташка. Приходил. Смотрел. И уходил. Вот если бы его изловить!

Ночью Ольга устроилась спать на крыше избушки. С крыши лес просматривался во все стороны.

Такая же была тихая и парная ночь. Серп луны висел над тайгою, Аниска долго любовалась звездным небом и шепотком спрашивала у матери, почему одна часть луны – серп – светится, а весь остальной невидимый круг – темно-синий? Ольга и сама хорошо не знала причины такого явления, но все же попыталась объяснить.

– Месяц идет на ущерб, – сказала она. – Дня через два-три и серпа не станет. Будут темные ночи. А лотом снова появится серп, только с другой стороны месяца.

Аниска взглядывала то на мать, то на луну. Объяснения явно не удовлетворяли ее.

– А почему же серп?

– Да потому. Спи! Утром будет виднее.

– Да ведь утром серпа не бывает!

– Не бывает.

– А почему же только ночью? А почему серп?

– И дался же тебе этот серп! – рассердилась мать. – Да я-то откуда знаю, почему месяц выходит серпом? Спи!

Аниска понимает, что расспрашивать мать бесполезно. Вот если бы здесь был дядя Никита, он бы все понятно растолковал, почему бывают лунные серпы, яркие звезды, голубое небо, тучи… И главное – что там, дальше, за этими звездами, за серпом луны, далеко-далеко. Мечтательные синие глаза долго смотрят на небо. Аниске нравится яркий звездный сгусток, похожий на утиное гнездо; ей любопытно наблюдать ковш Большой Медведицы. И особенно ее интересует Млечный Путь. Дедушка говорил, что этот серебряный звездный пояс – дорога Ильи-пророка… Но правда ли это? Можно ли ездить по такой серебряной дороге рядом со звездами и луной?..

А сон уже подкрался к Аниске. Сон клонит ее русую кудрявую головку к подушке, закрывает ее синие, васильковые глаза… Он такой липкий, такой несказанно сладкий, этот таежный сон! Аниска еще видит сизые таежные звезды, кочующий серп луны, но видит плохо. Веки слипаются… А вдруг явится. Имурташка? Аниска вздрогнула. Прижалась ближе к матери.

– Мама!

– Ну?

– А Нюхозор учует с крыши?

– Учует, – уверила мать.

– А я думаю…

– Что ты думаешь?

– Да ведь мы на крыше. Отсюда далеко… А он хитрый, этот Имурташка! Он хитрый… Дедушка сказал… А если…

И дальше Аниска уже сама не понимает, о чем говорит. Сон так приятен, так ласкающ и нежен. Ей кажется, что она куда-то медленно падает, – и не вниз, а вверх, и так далеко, что у нее замирает сердце. Где-то там внизу, во мраке, в черноте, копошится злой Имурташка. Грязный, черный, с кривым ножом, он пытается поймать маленькую золотоискательницу и убить ее. Но она почему-то вовсе не боится Имурташки. «Поймать меня вздумал? – подзадоривает она его. – А вот попробуй!.. Попробуй!..» А сама поднимается все выше и выше. Имурташка остается где-то внизу, во мраке, а маленькая золотоискательница летит плавно, как птица, над Сафьяновой рассохой, над обгорелым хребтом, летит все дальше и выше, туда – к звездному поясу неба. Волосы ее развеваются, и даже дух захватывает от такого стремительного полета. «Сгорю ли я у звезд? – думает маленькая золотоискательница, летящая к звездам. – Сгорю ли я?» И она даже ощущает тепло звезд. Ей жарко. Она сбрасывает с себя одеяло…

– Опять раскидалась! – бормочет дремлющая Ольга и снова укрывает Аниску.

Невдалеке от них, положив морду на лапы, лежит Нюхозор. Длинный ременный поводок от ошейника Нюхозора Ольга петлей затянула на запястье руки. А ночь такая дремотная, тихая, благоухающая ароматами медового кипрея и хвойного леса. Серп луны скрылся за горизонтом тайги, звезды горят все ярче и ярче. А вокруг темно-темно!..

Спит Ольга. Но по-прежнему бодрствует Нюхозор. Вот он привстал на свои упругие лапы, навострил уши, вытянулся в струну и зырится куда-то в черноту мимо высохшего на корню кедра… Где-то хрустнула сухая ветка. У Нюхозора шерсть на шее поднялась дыбом. Не зря же природа наградила собаку всеслышащими ушами, видящими во тьме глазами и острым чутьем! Нюхозор чует приближение того, кто выстрелил в него не менее десятка раз и кто его ранил.

А вблизи похрустывает и похрустывает…

А вокруг темно-темно…

Ременный поводок натянулся, дернул Ольгу за руку. Ольга проснулась, подползла к собаке. Погрозила Нюхозору пальцем, как учил ее Семен Данилыч, и цыкнула в торчащее ухо:

– Т-с-с…

А Нюхозор повизгивает, тянет поводок. Впервые дрессированная собака не слушается приказов хозяйки.

«Да что это он, сдурел, так дергается? Еще спрыгнет». Думая так, Ольга забыла о том, что Нюхозор ранен. И ранен тем, кто сейчас крадется во тьме…

Где-то совсем близко зашумела высокая таежная трава. Нюхозор вздрогнул всем телом и в следующий миг стрелою слетел куда-то вниз, в темноту, вырвав поводок из рук Ольги…

И опять, как и прошлой ночью, выстрелы и надрывный лай Нюхозора шагах в двадцати от избушки.

Аниску разбудили выстрелы. Маленькая золотоискательница задрожала всем телом.

«Опять Имурташка!..» – пронеслась в голове страшная догадка, и она вскрикнула:

– Мама!

– Молчи ты, господи! Лежи тут! Укройся!

– Не ходи туда, мама! Не ходи!

– Отстань! Или ты не в тайге живешь? – пристыдила строгая мать и, не подставляя лесенки, по углу торопливо спустилась на землю. Аниска завернулась с головою в одеяло, уткнулась лицом в подушку, а согреться не может, дрожит. Она слышит выстрелы, лай Нюхозора, и ей кажется, что все это происходит где-то тут близко, рядом с избушкой, у сухого кедра…

И вот – снова утро.

Так же, как и вчера, поднялось солнце над величавым Сафьяновым хребтом. Только не багряное, а ясное, теплое. И все-таки это солнечное утро было не веселым, а грустным.

Ольга давно сидит на кедровом пне, все в той же брезентовой куртке, перепоясанной патронташем, думает. Черные брови сдвинуты. Она смотрит в одну точку, куда-то себе под ноги, и думает о том, что делать дальше. Оставаться в Сафьяновой рассохе опасно, и бросить ее тоже нельзя. Как быть? Вот если бы здесь был Никита!..

Аниска греется у костра. За две эти ночи у маленькой золотоискательницы впали щеки, ввалились глаза и под глазами круги. Да и глаза ее, эти васильковые, синие глаза, больше не поблескивают, они усталые, тусклые.

Страшной была эта ночь. Ольга расстреляла почти все восемьдесят патронов, заряженных пулями. Ни одной птицы не осталось в кедраче близ избушки. Все разлетелись. А пришелец, похожий на Имурташку, все же ушел.

Невдалеке от костра, под старой лиственницей, где еще раннею весной Ольга била первый пробный шурф, издыхает огненно-рыжий, пятнистый Нюхозор. Он то поднимает голову и долгим взглядом смотрит на хозяйку, словно кается в том, что ослушался ее приказа, то опускает голову к земле, пробует подняться на ноги и даже поднимается, но тут же падает.

Он ранен смертельно. И все-таки он добрел до избушки.

– Собирайся в дорогу, Аниска, – сказала Ольга, поднимаясь с кедрового пня. – Что ты раскисла-то? Или ты не приискательница?

Аниска взглянула в лицо матери… Нет, не шутит. Лицо серьезное, даже суровое.

IX

Ольга двинулась в путь с Аниской через седой Налимий перевал к Верхнему Сисиму, где работала в эти дни разведывательная партия Никиты Корнеева.

На сопке Налимьего перевала, пока отдыхала Аниска, Ольга долго смотрела в сторону Сафьянового хребта. Издали, за двадцать верст, хребет был виден еще лучше, чем вблизи. Утопающий в сизоватом августовском мареве, лиловый-лиловый, увенчанный золотистым облаком, касающимся его обгорелого гребня, он манил к себе. Ольга видит огромное седло в хребте. Это седло – начало Сафьяновой рассохи. Там оставлены ею разработанные шурфы, избушка, прозрачноводый Налимий ключ. Да разве она покинула бы это местечко, если бы не явился он, этот непрошеный пришелец? К осени она довела бы разведывательную работу до конца, а там, на будущий год, в Сафьяновой рассохе началось бы строительство и был бы открыт новый прииск. Большой Сафьяновый прииск! Он будет. Ольга не уходит навсегда из тайги. Ольга решила побывать у Никиты… И долго она смотрит в сторону Сафьянового хребта. Ее карие глаза щурятся, они немножечко грустны.

Ольгу не пугают дебри девственной хмурой тайги – она знает ее! Не страшат ее большие таежные переходы – ей ведомы тропы, затеси и тропинки! Не подстережет Ольгу хищная рысь на дереве – у Ольги зоркий, таежный глаз! Ее не испугал пришелец, похожий на Имурташку, – она умеет драться! Не осудят Ольгу на прииске словоохотливые бабы и приискатели – она умеет молчать и вовремя отвечать! Но есть в характере Ольги уязвимая сторона.

«Приди-ка я на прииск сейчас, – размышляла Ольга, – как бы попетушился батя!..» Она знает, как встретил бы ее отец, бывалый бодайбинский приискатель. «Говорил я тебе, глезко и ухабисто на приискательском деле? То-то и оно. А ты все сама! Вот и нарвалась. Верно, не поманит больше в Сафьянову рассоху?»

Ольга горда.

Пусть никто не знает, как тяжело ей одной в тайге! Пусть никто не догадывается, как болит у нее порой сердце!.. Пусть видят все, как она весела, счастлива! А плакать?.. Кто не умеет плакать? И разве одни бабы плачут?

Аниска крепко спит. Солнце склонилось за полдень. Надо идти. До Верхнего Сисима еще более двадцати верст. Ольга разбудила дочь. Аниска подняла грустные васильковые глаза на мать.

– Болит у меня все. Ой, как болит!..

– Что у тебя болит?

– И руки, и ноги, и плечи. И все, все…

– А голова не болит?

– Болит. Прямо ломит всю.

– Тогда вставай да и пойдем поскорее, – советует мать, собирая остаток обеда в заплечный мешок.

Аниска морщится и с трудом поднимается. Ноги мозжат, даже ступить больно. Мать говорит ей, что больше они не будут подниматься в гору и что здесь, дальше, путь ей будет легче. Может быть, и правда это, только вот она, Аниска, захворала… И голова болит, и плечи, и руки, и вся она точно разбитая.

За Налимьим перевалом Аниска вовсе идти не могла – пройдет десять-пятнадцать шагов, присядет, посидит… На ее обветренных смуглых щеках выступил нездоровый румянец. Ольга знала, если остановиться в тайге, то завтра Аниска вовсе ослабнет и будет лежать. А Ольге не дотащить ее. И они шли. Солнце клонилось все ниже и ниже к закату. В тайге наступала вечерняя прохлада.

– Мне худо, совсем худо, мама, – жаловалась Аниска. – Захворала я… И в глазах у меня темно. И в ушах звенит. Ровно колокольчики…

Ольга просила дочь, чтобы она села ей верхом на спину.

– Не сяду! – упрямилась Аниска.

– Садись! Тут недалеко, дотащу, а расхвораешься – завтра не поднимешься. У нас и укрыться-то нечем. Все ведь оставили там. Садись.

– Не сяду! – Аниска сердилась. – Буду идти. Дойду.

И она идет. Спотыкается. Обходит колодины. Часто садится, отдыхает и снова идет, идет… Перед глазами у Аниски – радуги. Но ей чудится, что все эти дебри, окружающие ее, – розовые, то оранжевые, то вовсе темные-темные… Да где же этот Верхний Кижарт? Аниске кажется, что они уже прошли от перевала двадцать верст. Нет, не двадцать, больше! А Кижарта все нет. В ушах наигрывают неугомонные колокольчики, а в висках – постукивает, постукивает… Да разве они идут к Верхнему Сисиму? Вовсе нет. Это она, Аниска, идет в школу. «А помню ли я это стихотворение наизусть?» – спрашивает она сама себя на пороге школы.

Аниска старается вспомнить другие слова и вдруг падает с крыльца школы…

– Мама!

Ольга поднимает дочь. У Аниски кончился обморок. Она сердито глядит на мать.

– Пусти… Сама пойду…

– Садись на плечи.

– Не сяду!

– Садись. Не упрямься.

– Не сяду!.. Не сяду!..

Маленькая золотоискательница такая же гордая, своенравная и упрямая, как и ее мать.

Было темно, когда они подошли к Верхнему Сисиму. Разведывательные работы Никита Корнеев вел по левому берегу реки. В огромном котловане между двух гор в трех избушках-времянках жили рабочие золоторазведывательной экспедиции – братья Севостьяновы, отец и сын Разуваловы, семья приискателя Смушкина, Порфирий Корабельников и его жена, домоседка Евфросинья. Избенки приискателей в котловане не видны были путникам. А на сопке, невдалеке от реки, Аниска воскликнула:

– Гли-ка, мама, какие огни!..

И действительно, на сопке ярко, приветливо горели огни. Контуры избы поглотила ночь, а над землею висели два маленьких оранжевых световых пятна… Ольга взяла Аниску на руки и направилась к сопке.

X

В избушке горела большая керосиновая лампа. На столе лежали груды бумаг, записок, расчеты, чертежи проходок, испещренная и затасканная до неузнаваемости карта верховьев Сисима. На нарах в левом углу спал крепким сном Матвей Жохов. Его необыкновенно длинные босые ноги свисали с нар. Никита Корнеев, обросший кудрявой русой бородой, ходил из угла в угол. Большие синие глаза у него впали, и он как будто слегка ссутулился за последнее время. Разведывательные работы оказались напрасными. За три месяца было вырыто больше сотни шурфов, взято более пятисот проб с русла реки и ее притоков… «Сколько затрат, и все впустую!» Горный техник курил, недовольно морщил лоб, обдумывая итоги разведывательных работ и проект объяснительной записки для дирекции прииска. Визгливый лай собачонки Матвея Жохова прервал его размышления. Никита взял ружье, вышел из избушки, начал всматриваться в темноту.

– Кто идет? – окликнул он.

– Никита!.. Это я, Никита! – откликнулась Ольга.

Они узнали друг друга по голосам. Никита подбежал к Ольге и в недоумении посмотрел на ее ношу.

– Кого это ты несешь? – спросил он.

– Да кого же, Аниску! Захворала в дороге… Две ночи подряд не спала. А тут сорок верст переходу.

Никита бережно принял Аниску на руки и понес к избушке. Уложив больную в постель, он долго держал свою ладонь на влажном лбу девочки. Алые пухлые губки Аниски были слегка приоткрыты – их обжигал жар. Никита прибрал русые кудрявившиеся волосы девочки, расстегнул воротничок серенького платьица, удобнее подложил под голову подушку. Вдруг Аниска приподняла голову и тихо, шепотом стала звать:

– Мама!.. Мама!.. Опять Имурташка!..

– Бредит, жар у нее, – сказала Ольга. – Тряпку бы мокрую…

Никита положил Аниске на голову мокрое полотенце. Вскоре она успокоилась и уснула.

Ольга видела, с какой любовью ухаживал за ее дочерью Никита. Ее Никита!.. А как он оброс-то! Да и похудел. Хорошо ли у него работа идет? А на полу окурки, грязь. Много курит. И эти бумаги. Спит ли он? Ночь сидит за этими бумагами у лампы, а день – у шурфов и проходок? Ольга внимательно посмотрела на маленький столик у окна избушки. На столике два закоптелых котелка, большой чайник. Бывает ли он сыт с этим Матвеем Жоховым? Ольга хорошо знала долговязого ленивого Матвея.

– Как ты изменился-то! Да уж ладно ли у тебя все на работе? Есть ли здесь золото? – спросила Ольга.

Никита только улыбнулся в ответ. «Она все о золоте!..» Взял котелок с остатком обеда, чайник и вышел из избушки.

На старом пепелище Никита развел костер. Ольга присела к огню. Где-то внизу перебирал камни ворчливый неспокойный горный Сисим. Августовский студеный ветерок обдавал прохладою, шумел в хвойных зарослях. Новолуние. Небо темное-темное, как дно пропасти. Сырые волны туч, предвестники ранней сибирской осени, нависли над тайгою… Ольга любила темную ночь в тайге. Она прислушивалась к шуму хвойного леса, смотрела куда-то в сторону реки, и чудилась ей плакучая береза на бугре за рекою Жарлык на прииске Благодатном, где она впервые встретила Никиту Корнеева. Такая же была августовская темная ночь, так же шумел ветер в пышной кроне березы. Где-то внизу, в долине, мигали красные керосиновые огни прииска, а на бугре веселилась приискательская молодежь. Молодые приискатели уважали Ольгу-вдову, а бородатые – с почтением приветствовали бодайбинского приискателя Семена Данилыча. Тогда на бугре у плакучей березы Ольга встретила Никиту.

«Как давно это было!» – подумала Ольга и взглянула через пламя костра на Никиту. Пламя врезалось в темноту ночи. Никита готовил ужин. Он проворен, аккуратен и молчалив.

– Ты и обеды, видно, готовишь сам?

– Когда как. Если Матвей спит, сам готовлю. Не велик труд. – Никита поправил котелок на костре. – Еда у нас бедняцкая. Да ничего, свыклись. Ну а теперь расскажи, что у вас там случилось?

– Ох, не знаю уж, с чего и начать! – Ольга вздохнула. – Пришла вот… А могла и не прийти. Нюхозор там остался… Жалко. Верный был, и вот – отжил.

– Издох?

– Убит.

– Убит?

– Чего удивляешься? Разве сам не в тайге живешь? А вот кто убил?.. Я думаю, Имурташка.

Никита выпрямился и мягкими, неслышными шагами подошел к Ольге.

– Имурташка? Ты его видела?

– Видела. Эдакий маленький, юркий, с желтым лицом, кривоногий. Думаю, это был он. В первое утро, если бы я не натравила Нюхозора, он бы сам подошел к избушке. Нюхозор насел на него шагах в пятидесяти от меня. Отстреливался он и убегал… А весной еще я нашла кривой татарский нож. Отец говорил – Имурташкин. Я тебе его покажу. И тогда же нашла шагреневые перчатки Ухоздвигова. Теперь я вижу, что отец верно говорил: в той рассохе где-то лежит ухоздвиговское золото. Иначе зачем бы явился туда Имурташка? А вот почему он лезом лез к избушке – понять не могу. Если золото спрятано где-нибудь в рассохе, он бы мог взять его ночью. – И, хмуря брови, не сводя глаз с жарких углей, Ольга высказала свои предположения: – Золото, может, закопано в самой избушке или где-нибудь рядом. А я вот ушла… и он там теперь хозяйничает. А может быть, и он ушел, переждать время? Хитер он, ох как хитер этот хакас!

Ужинали молча. Ольга по выражению лица Никиты видела: он думает… думает об Имурташке. И о том, как его живьем поймать.

– Да, может быть, и не он был. У страха ведь глаза велики! Может, мне показалось, что у него кривые ноги и желтое лицо, – проговорила Ольга, как бы усомнившись в своих выводах.

«Тебе покажется!..» – только и подумал Никита. Теперь ему было ясно, почему Аниска в горячке назвала Имурташку. Аниска испугана. А разве Ольга признается, как было страшно в те ночи, когда она перестреливалась с Имурташкой? Но она сказала: «Могла бы и вовсе не прийти…»

– А у тебя здесь все хорошо? – спросила Ольга.

– Все плохо, – ответил Никита.

– Я так и знала. Это старатели распустили молву, что здесь золотое дно. Да разве в глине бывает золото? И исхудал-то ты как! Глаза ввалились. Брось ты это место. Разве мала тайга! Ровно начинает светать? – Ольга взглянула в сторону востока.

На востоке прояснилось небо. Выглянули звезды. А до рассвета далеко еще, далеко…

Ольга уснула на нарах с Аниской, а Никита до утра писал объяснительную записку директору прииска. Утром он объявил приискателям, что работы закончены и все они должны выехать и работать там, пока в транспорте. А потом – снова в тайгу, в разведывательные работы. Любопытные приискатели все утро расспрашивали Ольгу: откуда она явилась? Значит, Ольга где-то невдалеке от них работала, а вышла не на Благодатный, а к ним? Но разве Ольга скажет, где она была и откуда она вышла!

Никита отправил Ольгу с Аниской в Белую Елань с братьями Севостьяновыми, а сам с Матвеем Жоховым выехал к Спасскому займищу.

– Ты меня подождешь, – говорил он Ольге, уезжая. – Я дня через два-три вернусь.

– Ой ли! – усмехнулась Ольга. – Что-то на тебя не похоже. Не задумал ли ты другое? А если задумал – признайся.

Но Никита уверил, что он ничего не задумал и ему необходимо побывать только в Спасском займище…

Прошло три дня. Матвей Жохов приехал, а Никита остался в тайге.

XI

Ночь… Угрюмая, ненастная ночь. Кажется, со всего света хмурые, тяжелые тучи надвинулись на Белую Елань.

– Темно-то как, мама. Страшно! – шепчет Аниска, прижимаясь к матери.

Ольга ласкает дочь. Положив ее русую головку к себе на грудь, она посматривает в мутное окно, молчит. Сон бежит от нее. А спать, спать бы!..

В большом Доме приискателя тихо и дремотно-спокойно. Когда-то дом принадлежал золотопромышленнику Ухоздвигову. Теперь он населен приискателями с Благодатного. Едут ли они на прииск или с прииска – они непременно останавливаются здесь. И хозяйка дома – Настасья Ивановна, дородная вдова, – встречает и провожает каждого: пьяного с любовью уложит в постель, буйного – уговорит, с нелюдимым – помолчит, с разговорчивым – вволю наговорится.

Ночь… Дремотная, тихая, темная ночь. Давно уже в доме приискателя погасли огни. А Ольга не спит. Она все так же смотрит в черное поблескивающее окно и думает: «Уснуть бы, забыть бы про все, не думать!..» Вдруг сверкнула молния, яркая, сияющая, точно вспыхнуло небо. На мгновение стало так неприятно-режуще светло, что Ольга зажмурилась. Ударил гром. И еще. И еще где-то поближе – и вдруг удар над Белой Еланью, да такой силы, точно треснуло небо. Дом вздрогнул. Звякнули стекла в окне. Сонная Аниска прижалась к матери. В соседней комнате проснулась Настасья Ивановна, зашептала: «Свят, свят…» Вслед за последним ударом хлынул дождище. Не дождь, а ливень…

Под шум ветра и ливня, под раскаты грома Ольга стала засыпать. Час, два или три прошло, проснулся весь Дом приискателя… Настасья Ивановна разбудила Ольгу.

– Оля, Оля, ты спишь?

– А что там такое?

– Господи! Никита-то, Никита-то мой явился. Чуть тепленький, господи, страшно смотреть. Я ему сама открывала. По голосу-то и не узнала, думала, чужой кто – пьяный какой приискатель. А это он, Никита… Чуть тепленький! Меня так и затрясло всю. «Поднимай, говорит, всех приискателей!» А сам – в чем дух держится! Пока дошел до буфета, два раза падал… Да что же это я стою? Комиссара надо будить, – вдруг опомнилась Настасья Ивановна и опрометью кинулась из горенки.

Ольге вдруг стало холодно. Вздрагивая, она взяла спички, но не сразу решилась зажечь лампу. Ей казалось, что она сейчас же увидит Никиту именно чуть тепленького, умирающего… Что могло случиться с ним? Где он был всю эту неделю? Может быть, выследил контрабандистов, золотоменял-спиртоносов и преследовал их? Говорила же ему Ольга: «Поберегись, Никита. Ты у спиртоносов давно на примете!..»

Ольга долго искала платье. Нашла и почему-то снова повесила его на спинку стула… Ее длинные пышные черные волосы рассыпались по груди, мешали. Она откинула их за спину и вскрикнула. Ударил гром, точно кто-то выстрелил над головою Ольги, а эхо громового раската покатилось все дальше и дальше, куда-то в тайгу, и замерло.

Молнии жгут черное взлохмаченное небо. Жгут и жгут, а просвета нет. Темень. А ливень шумит и шумит, как ветер… «Какая дурная погода, – думает Ольга. – Какая страшная ночь!»

У приоткрытой створчатой двери в буфетную Ольга столкнулась с приземистой, толстенькой Евфросиньей Корабельниковой.

– Имурташку поймали, – сообщила Евфросинья.

– Имурташку? А он? Как он?

– Кто? Никита? Вроде живой.

– А чего ты скалишься-то?

– А чего мне не скалиться? Это уж тебе плакать придется, видать, – ехидно ответила Евфросинья.

Евфросинью Корабельникову хлебом не корми, дай только посплетничать, а имена знатной приискательницы и горного техника уже давно не сходили с языка у приискательских баб. Не любит Евфросинья обоих и уж, конечно, не упустит случая позлорадствовать. Скрестив пухлые руки с короткими и красными, как сосиски, пальцами, она снова прильнула к дверной щели, жадно наблюдая за Ольгой. «Сейчас заревет, как подрезанная, – подумала она. – Эвон какой он… красивенький! И сам на себя не похож. Еле-еле душа в теле».

Ухоздвиговская буфетная сохраняла еще следы былой роскоши. Большая лампа с хрустальным шаром, подвешенная к лепному потолку на бронзовой, позолоченной цепи, ярко бросала вокруг свет. Темно-малиновые обои и такого же цвета тяжелые бархатные гардины придавали комнате нарядный вид. Стены были заставлены диванами, креслами, столиками на выгнутых ножках, посредине стоял тяжелый дубовый стол, по обе стороны от него – два больших буфета резной работы.

В буфетной собрались все постояльцы Дома приискателя. Девять пар глаз с любопытством уставились на Ольгу, когда она вошла. Но она свободно и гордо, как всегда, держала свою красивую голову. Только брови у нее были слегка нахмурены и глаза, ее веселые карие глаза, не улыбались. Ольга взглянула на сына и отца Разуваловых, на мешковатого Порфирия Корабельникова, на Матвея Жохова – веселого тридцатипятилетнего бобыля. А кто эти двое близ буфета в углу? И почему возле них на полу веревки? Они были связаны? Один из них сидел на полу и, уткнувшись лицом в диван, казалось, спал. Рядом с ним валялась мокрая бурка. Второй, маленький, с татарским складом лица, сердито насупившись, безучастно смотрел на всех присутствующих и курил алюминиевую трубку. Это Имурташка. Оба мокрые, грязные. Рядом с ними полулежал в кожаном кресле и крепко спал бородатый мужик с ружьем, такой же грязный и такой же мокрый, как и эти двое. Ольга, нервно пощипывая концы яркого длинного гарусного шарфа, медленно повернула голову вправо. На стуле, опираясь боком и левою рукою на маленький круглый стол, сидел Никита Корнеев. Вернее, какое-то подобие Никиты. Он действительно казался чуть живым. Голова у него завязана каким-то грязным, окровавленным платком, забинтованная левая рука, лежащая на столе, похожа на большую уродливую куклу. Глаза подпухли, а правый вовсе затек. Весь он мокрый, в грязи. Его новая кожаная тужурка, мокрая, валялась на полу под ногами. Гимнастерка разорвана, левый рукав в каких-то пятнах. На столе – его револьвер и одноствольное многозарядное ружье… Пальцы Ольги все быстрее перебирали концы гарусного шарфа. Она видела только Никиту.

– Как это тебя так, Никита? Кто тебя так? – спросила Ольга, подходя к столу. Теперь ей было все равно – одна ли она в буфетной или здесь толпа. Для нее существовал только он. – А где же фельдшер? Фельдшера надо позвать!

Ей ответили несколько голосов: за фельдшером побежал младший брат Севостьянов.

Никита силился преодолеть страшную усталость, бодрился.

– Ничего особенного! Я просто измотался… – ответил он Ольге. – А это так – царапины. В драке не без синяков. Мы в Лиственной хорошо дрались! – С трудом повернувшись всем корпусом к своим пленникам, он спросил: – Имурташка, хорошо ли мы дрались? – И, слабо улыбаясь, сам себе ответил; – Имурташка – хорошо, а его сподручный, косой, плохо. Косой – трус! Зачем он пытался бежать? Я думаю, Имурташка, это он с испугу выбросился в окно. А вот когда он попал в мою петлю, – обмяк и стал похож…

Никита не досказал, на кого стал похож косой после того, как попал в петлю. Обращаясь к приискателям, он начал рассказывать о том, как он выследил Имурташку, как поймал его и, главное, как трудно было доехать в такую дурную погоду до Белой Елани от Лиственной.

– Так и думал, не довезу. Мой охотник из Лиственной три раза поворачивал обратно и все пытался уговорить меня устроить ночевье в тайге. Пришлось пригрозить. Один-то я не справился бы с ними. А тут гроза, ливень, кругом разливы, как море. Думал – не доеду…

Евфросинья видела, что Никита рассказывал всем, а говорил только для Ольги. Она видела то, чего не видели другие. До Ольги – Никита молчал. Пришла она – Никита начал бодриться, заулыбался. Словно Ольга возвращала ему здоровье и силу. Евфросинья свела льняные тоненькие брови, нахмурилась. Склонившись к Никите, Ольга что-то говорила ему… Евфросинье не слышно в прихожей. «Хоть бы одна слеза в глазу, – думала она об Ольге. – Все не хочет показать виду. Смотрите, мол, мужики, какая я крепкая!»

– Нет, нет, – ответил Ольге Никита. – Я только устал! Я дождусь комиссара. А это так – царапины. В драке не без синяков…

«То-то тебе и наставили синяков, всю жизнь носить будешь!.. А она-то, экая важная!.. И шарф, и это платье… Да это розовое, кажется, еще бодайбинское у ней?» Толстенькой Евфросинье не с кем было поговорить. Евфросинья рассуждала сама с собой. Но вот заговорили бородатые, бывалые приискатели.

– А здорово ты их устряпал, Никита! – похвалил старший Севостьянов.

– Да не хуже, чем они меня, – отозвался Никита.

– Не скоро очухаются, – подхватил муж Евфросиньи, Корабельников. – Один вон головой в диван сунулся, хоть рожь на нем молоти – не услышит. А Имурташка посоловел от трубки.

– Совсем посоловел!

– Пожелтел!

– Он вроде Володи, дурачка корчит!

– Отводил по тайге Ухоздвигова!

– Ноги скрючились, в улус просится!

– В самый акурат!.. – хохоча во весь рот, заключил старик Разувалов.

Матвей Жохов вышел на середину буфетной и долго смотрел на хакаса.

– Эй, Имурташка, – обратился он к пленнику, – а ну-ка расскажи, как ты по тайге рыскал! Что, на золотишко опять потянуло? На Благодатный? А куда же это ты ехал таким кривым заездом через Лиственную заимку? Или ты из памяти выжил? Дорога на Благодатный через Белую Елань. Ехал бы тут с твоим косым – мы бы вас тут встретили честь по комедии! А ежели бы стрельбой захотели побаловаться – мы бы вам так настреляли!..

Приискатели хохотали. Имурташка невозмутимо покуривал трубку и молчал.

В буфетную быстро вошел комиссар прииска Иван Павлович Черепанов, приземистый, слегка сутулый человек, лет тридцати пяти, в шинели внакидку и в форменной фуражке. Он остановился возле дверей, внимательно посмотрел на Никиту и его пленников, на всхрапывающего бородатого мужика с ружьем в кресле и бросил в толпу хохочущих приискателей свое обычное:

– В чем дело?

Приискатели притихли и через секунду возбужденно заговорили во все девять ртов.

– Товарищ комиссар, да вить это Имурташка!..

– Какой Имурташка? – Комиссар был новым человеком на прииске Благодатном.

– Да ухоздвиговский Имурташка!

– Показал себя Корнеев!

– Он его выпустил – он его поймал. Теперича квиты!

– Враз подрезал крылья!

– А кусается шельма! На Никиту с ножом бросился.

– Отлетал теперь!..

Комиссар так и не понял, кто такой Имурташка и почему он имеет такую дурную славу у приискателей. Одно ему было ясно: Имурташка, вероятно, служил у бывшего золотопромышленника Ухоздвигова. Никита Корнеев ничего не мог объяснить. Он не дождался комиссара, уснул за столом. И даже не слышал, как по просьбе Настасьи Ивановны его подняли и понесли в горенку. Комиссар распорядился поставить новую охрану к задержанным, отпустил лишних людей, а бородатого охотника из Лиственной, спавшего в кресле, разбудил и увел к себе.

XII

В Спасском займище, в заимке охотников с Казачьего каратуза, Никита Корнеев настиг золотоменялу-спиртоноса Мамушкина. Охотники рады были освободиться от Мамушкина и помогли задержать его. Заодно они сообщили Никите, что за день до появления спиртоноса у них ночевали подозрительные люди: угрюмый молодой человек в бурке и с ним еще двое – какой-то хакас с винчестером и человек лет тридцати, косой на оба глаза, как заяц, худой. Никита отправил Мамушкина с Матвеем Жоховым в Белую Елань, а сам, не теряя времени, выехал на поиски Имурташки. Он побывал в пятнадцати деревушках, но нигде и никто не видел человека в бурке и старика-хакаса в малахае.

На седьмые сутки утром Никита выехал к Партизанскому тракту, решив навестить еще одно подтаежное селение, как вдруг заметил трех верховых, ехавших трактом к тайге. Прячась за стволами деревьев, Никита пропустил всадников вперед себя. Не трудно было ему узнать давнего своего врага – Имурташку. Второй, в бурке, очевидно, Матвей Ухоздвигов. А третий… Никита поехал за всадниками, стараясь не попадаться им на глаза, и долго думал: кто же этот третий? Вспомнился печник с раскосыми глазами и странной фамилией – Птаха. Весной не раз видел его Никита в Доме приискателя. Он ходил и донимал Настасью Ивановну, настойчиво доказывая ей необходимость переложить печи во избежание пожара, а потом работал в доме с неделю.

В поселке Лиственная заимка всадники, видимо, решили сделать привал и завернули к избушке, стоявшей на отшибе. Никита тотчас же пригласил к себе на помощь охотников, надеясь без особого труда задержать Матвея Ухоздвигова с Имурташкой. Пошел с охотниками к избушке прямо улицей, и это чуть не стоило ему жизни. Имурташка узнал Никиту и выстрелил в окно из винчестера. Пуля скользнула по черепу, сбила фуражку. На выстрел Никита ответил выстрелами. Завязалась долгая перестрелка, безрезультатная для нападавших и осажденных.

С наступлением темноты осажденные попытались прорваться на свободу, но двое из них угодили в петли. У каждого окна и у дверей охотники понастроили петель из веревок, подобно тем, которые ставят в тайге при ловле маралов. Косой спутник Матвея Ухоздвигова первый бросился бежать, но попал головой в петлю, а Имурташка сумел выскользнуть из петли и с кривым татарским ножом бросился на Никиту. Прежде чем Никита успел выбить нож, Имурташка поранил его, а потом, как рысь, вцепился зубами в кисть левой руки. Отчаянное сопротивление Имурташки помогло Матвею Ухоздвигову скрыться.

Имурташка дорого продал свою свободу. И даже связанный, в дороге, он все рвался в лес…

Сизый, мягкий предутренний свет подкрался к Белой Елани, спугнул ночь, и она, как ленивая заспавшаяся черная птица, медленно поднимается от земли.

Небо светлеет.

Воздух – прохладный, струистый и чистый. В деревне наступает пробуждение. Поют скворцы, чирикают воробьи в карнизах приискательского дома. Где-то далеко, на другом конце подтаежного села, блеют овцы, мычат коровы.

Настасья Ивановна заглянула в дверь горенки. Ольга, склонив голову на руку, сидит все там же, у окна, где ее и оставила ночью хозяйка.

Аниска спит на большом диване в комнате Настасьи Ивановны. Ее пухлые розовые губки сладостно причмокивают. Аниска наслаждается несказанно-милым детским сном. Она раскидалась. Настасья Ивановна укрыла Аниску и вошла в горенку.

Ольга в эту ночь не сомкнула глаз. Сонный Никита бредил, шарил рукою по постели, ища револьвер, и вскрикивал: «Не балуйся, Имурташка, не балуйся! Один раз ушел – второй раз не уйдешь. Не балуйся!» Ольга и Настасья Ивановна дежурили у постели Никиты, а смоленский фельдшер, Макар Макарыч, промыл раны на его голове, руке и груди и перевязал. После перевязки Никита успокоился. Макар Макарыч перевязал также Имурташку и его косого спутника. Они так же, как и Никита, уснули тяжелым сном в буфетной.

– Ты бы вздремнула, Оля, – посоветовала Настасья Ивановна.

– Да уж ночь-то прошла, – сказала Ольга и так сладко потянулась, что Настасья Ивановна позавидовала ей.

«Какая же она ладная», – подумала Настасья Ивановна.

– Он не просыпался? – спросила.

– Нет.

– Уж не было бы худа! Макарыч-то ночесь болтал, что это только царапины! Ему бы такие царапины! В груди – рана. Рука искусана. А пуля на голове, говорит, только кожу содрала. Да так ли оно? Может, он и не досмотрел? Надо бы в Курагину послать за врачом, поговорить бы с комиссаром. – Настасья Ивановна не доверяла Макару Макарычу, старому земскому фельдшеру.

– Я думаю, раны не опасны. Он просто измучился. Проспится, и все будет хорошо, – уверенно проговорила Ольга.

Никита спит на правом боку, лицом к стене. Левая забинтованная рука мешает ему даже сонному. Он то кладет ее на одеяло, то откидывает в сторону, то поднимает на подушку выше головы.

– А что же будет этому разбойнику Имурташке? – снова заговорила Настасья Ивановна. – Теперь уж не убежит, арестант. А какой он важный был с Ухоздвиговым-то! Бывало, приедут из тайги с Гаврилой, Имурташка кричит: «Эй, хозяйка! Пошто меду не давал! Ты Имурташку не ждал, што ли? Я сам есть!» Любил он мед и всякие сладости. Ухоздвиговы – те пили вина, мясным да солониной закусывали. А Имурташка – вино пьет, медом запивает. Огурец ест – в мед макает. Чай с медом, хлеб с медом, все с медом. А уж неутомимый был! Я и не видывала таких… А этот косой-то, которого с ним привезли, за печника себя выдавал. И надоел же он мне, когда печь перекладывать напрашивался! А он, вишь, какой печник оказался! Я так думаю, родственник он Ухоздвиговым. Имурташка с чужими не поедет в тайгу. А они ехали за золотом, за тем, которое спрятано. Тот раз Имурташка не указал. Да он и сейчас будет хитрить. Уж такой он человек. А тогда на Никиту как обрушились! Все говорили, что он снюхался с Имурташкой, даже под суд хотели отдать. Да ведь и ты сама… – Настасья Ивановна, взглянув на Ольгу, передумала и не сказала то, что хотела сказать. – А вот оно, как довелось поймать Имурташку! Он и зубами, и ножом, и пулею – всем отбивался… Ну, я пойду.

И ушла.

Ольга долго сидела у окна и смотрела куда-то в сторону тайги. Настасья Ивановна всколыхнула невеселые воспоминания…

Солнце поднялось высоко. В открытое окно дохнул прохладный воздух. Ольга расплела косы и, рассыпав густые длинные волосы, провела ребром ладони сверху вниз, отделяя прядь, а затем стала заплетать ее проворными сильными пальцами.

– А красивые у тебя волосы! – раздался сзади нее голос Никиты.

Ольга выпустила прядь, откинула волосы на спину, оглянулась. Никита, приподнявшись на локте, смотрел на нее.

– А ты уж проснулся? – спросила Ольга своим певучим мягким голосом. – Ты бы еще поспал!..

– Красивые волосы!.. – снова повторил Никита и, опускаясь на подушку, проговорил уже в забытьи: – А Имурташка кусается. Кусается шельма! – И снова заснул.

XIII

Имурташка проснулся угрюмый и злой, как игрок, накануне проигравший все свои сокровища. День – жаркий. После грозы и ливня – парит. Косясь на приискателей, Имурташка сидит в углу за буфетом, маленький, желтолицый, выкуривая одну трубку за другой. Одет он в пестрый стеганый халат, в ичиги, а с головы так и не снимает ни днем ни ночью бараний треух!

Комиссар прииска Черепанов долго присматривается к Имурташке.

– Как тебя звать, гость дорогой? – спрашивает комиссар.

– Имурташка.

– А фамилия?

– Меня Ухоздвигов звал Имурташкой.

– А имя? Твое родное имя?

– Меня все звал Имурташка! – сердито отвечает хакас и затягивается из трубки.

– А ты помнишь, сколько тебе было лет, когда ты попал к золотопромышленнику Ухоздвигову?

– Мало лет. Может, десять, может, двадцать. Хозяин мне сказал: «Ты будешь Имурташка. Золото будем искать. Ты будешь мой проводник». Я знал горы. Имурташка знал тайга. Как свой улус… Много прошло лет. Может, десять, может, тридцать. Все забыл. Не помню. Тогда был Имурташка молодой. Все знал. Теперь Имурташка старик. Все забыл. Пошто Имурташке жить не дают, начальник? Пошто Имурташку стреляют? – Злые огоньки в черных глазах хакаса сверкают вызывающе.

– Имурташка должен показать золото, – говорит комиссар. – Золото, которое добыли рабочие. Золото, которое украл у рабочих Ухоздвигов. Имурташка будет жить.

У Имурташки огонь в глазах. Он хмурится, попыхивает едким вонючим дымом и, чтобы не продолжать разговора с комиссаром, свертывается калачиком, ложится в угол за шкаф, бормочет:

– Имурташка ничего не знает! Имурташка будет умирать.

Комиссар спрашивает у стоящих в охране приискателей – сына и отца Разуваловых:

– Он ранен?

– Да, вроде этого, – говорит старик.

– В правое плечо саданул его Никита, – поясняет Разувалов-отец, здоровый, широкоплечий, косматый мужик лет пятидесяти. – А што, Иван Павлыч, в Минусинск повезем их аль на прииск? Люди-то они оба бегучие. Этот-то, – Разувалов качнул косматой головой в сторону косого, полулежавшего на диване, – орудовал на прииске при Колчаке. Зовут Иваном Птахой. Свирепый был – не приведи господь!.. Сдается мне, этот да Имурташка знают все черные дела Ухоздвиговых и все тайники. Сам-то Ухоздвигов в тайге. Смотреть надо в оба.

– Смотреть надо, – соглашается комиссар и подходит к дивану, с которого привстал Иван Птаха.

– Значит, вы колчаковский каратель?

Косой молчит. Неподвижным взглядом смотрит в красное лицо Разувалова, коварно посмеивается, обнажая белые крупные зубы.

– Я вас спрашиваю!

– Вы – ко мне?

Косой удивлен. Он накидывает на плечи брезентовый плащ, спокойно отражает напористый взгляд комиссара и так же спокойно разъясняет:

– Если вы меня спрашиваете, то я не колчаковец. Я, как вам известно, ремесленный человек. Печник. Весной работал у вас в этом доме. Знаете.

– Вот оно как! – Разувалов-сын покачивает русой головой. – Давно ли вы, Иван Михеич, перелицевались? Я ведь вас знавал в детстве. Вы – сын главного подрядчика, Михея Спиридоныча. Бравый вы были паренек. Я ведь даже по сей день помню, как мы с вами в Жарлыке купались. А в девятнадцатом вы грозились отрубить мне голову шашкой.

– Хе-хе-хе, ловко! – Разувалов-отец доволен. – Вы, Иван Михеич, не играйте в прятки. Приискатели – народ справедливый. Не любим кривых выездов. Режьте на прямую. Вам ловчее и нам легче.

Иван Птаха сердится. Торопливо закуривает папиросу.

– Я имею право не отвечать на подобные доводы, – говорит он комиссару. – Я ехал в тайгу охотиться. Я умею убивать медведей. Но не умею добывать золото. Вы имеете право не верить мне, но я не могу говорить вам того, чего не было на самом деле.

– Все мы это уточним, – спокойно отвечает комиссар и говорит Разуваловым, сыну и отцу, что они часа через два выедут вместе с задержанными в Минусинск.

Вскоре после ухода комиссара в буфетную входит Ольга. Румяная, веселая, Ольга Федорова входит гордо. Еще никто из приискателей не видел Ольгу угрюмой, мрачной. Она всегда весела. Она всегда легка на шаг. Ольга просит Разуваловых оставить ее на минутку с Имурташкой.

– А ежели что случится? – Разувалов-отец не решается. – Ить они в окно выпрыгнуть могут. Тогда как?

– У меня не выпрыгнут, – успокаивает Ольга и, улыбаясь, смотрит на Ивана Птаху. – Да удобно ли от бабы прыгать в окно? А вдруг баба да возьмет за воротник! Нет, уж вы оставьте нас, Михаил Игнатьич, и вы, Николай Михайлович. Да и Птаха пусть уйдет с вами. Я буду говорить с Имурташкой. Комиссар разрешил.

Имурташка притворялся спящим. Но, услышав насмешливый голос Ольги, он приподнялся, невозмутимо посмотрел своими потухшими глазами на женщину и, не торопясь, стал набивать маленькую алюминиевую трубку.

– Што надо? – спросил он у Ольги.

– Мне тебя надо.

– Я весь тут.

– А весь ли? Может быть, ты здесь, а душа улетела куда-нибудь к Сафьянову местечку? – Ольга хитровато щурит свои бойкие карие глаза.

Имурташка не любит женщин. Имурташка не выносит женского взгляда. Он морщится.

– Я что-то тебя не узнаю, Имурташка, – говорит Ольга и подвигается ближе к хакасу. – Куда ты бегаешь? Зачем ты бегаешь? Почему ты стрелял в Никиту? За кого ты бьешься? За Ухоздвиговых? Да ведь их давно нет!.. Или ты остался тайгу сторожить? Так ведь тайга-то не ухоздвиговская! Тайга наша! Или тебе этого не понять?

– А ты што, самый большой баба?

– Какая есть! А ты не сердись. Я с тобою не ругаться пришла. – Глаза Ольги еще более щурятся. – Ты мне скажи: Сафьяновый хребет знаешь?

Имурташка насторожился. Сел на полу, подобрав под себя ноги. «Ух, какой хитрый баба!» – думает.

– Не знай, – отвечает.

– Ой ли! А может, знаешь?

– Не знай!

– Да ты же бывал там! Разве забыл? Я там работаю. В рассохе по Налимьему ключу. Там еще избушка такая потаенная есть. В той избушке жил ты. Теперь живу я. Бью шурфы.

У Имурташки расширились глаза и потухла трубка. Эта баба живет в Налимьей рассохе? Имурташка знает эту рассоху…

– Ты живешь там?

– Там.

– В избушке?

– В избушке.

– Ты самый хитрый баба!.. Как ты нашел та избушка? Тебе кто сказал? – Имурташка покачивает головою, смотрит на Ольгу, удивляется: «Не баба, а дьявол!.. Ой, какой баба!..» И, хихикая, выбивает потухшую трубку об ладонь, снова набивает ее самосадом, закуривает, пускает дым через нос. – Как ты знал, что я жил та избушка?

– Примета есть, – отвечает Ольга. – А вот теперь ты подумай. Сафьянов хребет мой!.. Там будет прииск. По Жарлыку в каменной рассохе тоже будет прииск. Ты думаешь, если Имурташка бросил тайгу – тайги нет? Тайга есть! И люди есть! Всю ее поднимем, а золото найдем без Ухоздвиговых и без Имурташки. Там будет прииск! – И, склоняясь к Имурташке, Ольга бросает ему в лицо: – А золото спрятано там, у избушки!

Имурташка покачнулся, как от удара. У Имурташки выпала трубка.

– Иди, шайтан! Я ничего не знай. Имурташка не был Сафьяновой рассохе! – кричит Имурташка.

А Ольга посмеивается.

– Теперь ты можешь убегать, – спокойно говорит она. – А золото мы как-нибудь найдем! И то, которое ты спрятал с Ухоздвиговым, и то, которое вам и во сне не снилось. Ступай, живи в улусе и там умирай! Если не хочешь служить Советской власти…

Вошел Никита. Он только что проснулся. У Никиты забинтована голова и левая рука. Имурташка съежился точно от студеного ветра, нахмурился и, снова забравшись за шкаф, свернулся калачиком.

В этот же день Имурташку с Иваном Птахой увезли в Минусинск, в округ. С ними уехали комиссар и Разуваловы.

Имурташка плевался всю дорогу.

– Какой баба! Тьфу, какой дурной баба!..

Имурташка заболел нервной лихорадкой. Ночью он не спал, бегал из угла в угол по камере-одиночке, курил и беспрестанно плевался.

На первом допросе в кабинете начальника окружного управления ОГПУ Гончарова, в присутствии комиссара Черепанова, Имурташка метался.

– Ой, ой, я совсем ничего не знай! Она все знай. Она – хитрый баба! Я сам пойду в Налимью рассоху. Пошто начальник не дает Имурташке жить в тайге? Имурташка не хочет умирать в улусе. Черт баба! Она сама пусть идет в улус! Ой, ой, у меня болит голова…

Черепанов не понял бредовой речи хакаса. Вид его был ужасен. Воспаленные, налившиеся кровью глаза подпухли. Имурташка осунулся, ссутулился, кашлял. Куда девался его бравый, заносчивый вид? Его неиссякаемое здоровье, неукротимость? Имурташка обмяк, сдал.

На пятые сутки после приезда в Минусинск Имурташка был неузнаваем. Он готов был кусать всех и кидался на людей, неистово выкрикивая:

– Имурташка не хочет быть плохой Имурташка! Зачем запирал? Пускай! Имурташка пойдет в избушка, в тайга. Черт баба! Черт!..

Имурташка, верный раб Ухоздвигова, запутавшийся в чужих делах, сошел с ума.

Через неделю его увезли в Томск, в психиатрическую лечебницу.

Жестокая была жизнь у этого человека…

Иван Птаха на первом допросе попытался еще раз отмежеваться и от больного Имурташки, и от Матвея Ухоздвигова.

– Знать их не знаю и знать не хочу! – упрямо отвечал он на вопросы. – Я с ними делов не имел. Но если бы они показали мне место, где спрятано золото, я вывез бы это золото на прииск Благодатный.

Черепанову пришлось вызвать на очную ставку Разуваловых и других приискателей, знавших в лицо известного в районе колчаковского карателя. Запирательства стали бессмысленны, и Птаха сдался под тяжестью неоспоримых улик. Самым опасным для него оказалось его косоглазие.

Год тому назад Иван Птаха вместе с Матвеем Ухоздвиговым перешел монгольскую границу в Хакасии. Матвей Ухоздвигов по установленному адресу разыскал Имурташку и передал ему письмо отца. Но Имурташка, этот верный раб Ухоздвигова-старшего, все время хитрил с Ухоздвиговым-младшим. Имурташка явно не доверял Матвею. И даже по пути к ухоздвиговскому тайнику он вдруг оставил Матвея с Иваном Птахой в одной подтаежной деревушке и уехал в тайгу один. Более недели они ждали возвращения хакаса. Имурташка вернулся из тайги злой и заявил, что ехать дальше нельзя. Долго от него не могли добиться никаких объяснений. Наконец он сообщил, что в тайге, на месте тайника, живут старатели. Иван Птаха и Матвей Ухоздвигов были удивлены: так ли уж трудно справиться со старателями? Но Имурташка двинулся дальше в тайгу весьма неохотно и всю дорогу держался настороже. Вероятно, и в Лиственной Никите Корнееву удалось бы врасплох захватить всех троих, если бы не настороженность Имурташки, вовремя почуявшего опасность.

XIV

Разведрило. Над тайгою голубое, беспредельно голубое небо – ни облачка, ни тучки. Установились погожие дни. Завтра приискатели корнеевской золоторазведки, засидевшиеся в Белой Елани из-за бездорожья, выедут в тайгу, а по этой причине они еще со вчерашнего вечера гуляют.

По широкой улице, притоптывая, присвистывая и припевая, идут приискатели Благодатного. Впереди всех Матвей Жохов, высокий, тонкий, в ярко-красной сатиновой рубахе, под таким же ярким гарусным кушаком, в вельветовых широких приискательских шароварах, приплясывает и весело поет:

За Матвеем – братья Севостьяновы. Оба – белоголовые, женоподобные, загорелые, в белых полотняных рубашках, а с ними – толстенькая, приземистая Евфросинья Корабельникова. В стороне от них идут в обнимку, выписывая крутые спирали по улице, трое бородатых приискателей и хором тянут песню о «Ваньке-Ключнике, злом разлучнике, разлучившем князя с женой». Крайний левый – рыжий детина – в такт словам песни грозит Ваньке-Ключнику кулаком и, покачиваясь, вдруг останавливается, задерживает всех, смотрит посоловелыми глазами. Улица то кажется ему очень узкой, кривой, не пройти, то вдруг становится необыкновенно широкой, и белые хаты куда-то уплывают в оранжево-желтый туман. «Робята, экая ширь! Во!.. Экая ширь!» – говорит он и, сорвавшись с места, двигается дальше, так же покачиваясь, как маятник, вперед и назад, и хрипло подпевая.

Толстенькая Евфросинья Корабельникова льнет к Федосею – Севостьянову-младшему, – улыбается ему и, заглядывая в его белые молочные глаза, смеется на всю улицу, говорит:

– Глаза-то у тебя белые, руки-то у тебя белые, и сам-то ты… пара мне! Почему другую выбрал? Почему меня обошел, Федосей? Али я телом не пригожа? Али эта любовь не слаще той, которая в законе?

Федосей только пьяно посмеивается и ничего не отвечает толстенькой Евфросинье. А она заливается визгом на всю улицу, как поросенок, она хохочет и выкрикивает:

– Всю жизнь цвести буду!

– Цвети, цвети, дорогуша, – поощряет Федосей.

– А ежели отцвету, любить будешь?

– Оно смотря, как отцветешь?

– Известно, как, по-бабьему.

– Тогда тебе и любви не надо. Ты и без нее умрешь, – отвечает покачивающийся Федосей и хохочет.

А моложавый, задорный холостяк Матвей Жохов, одну руку в бок, неуклюже, по-гусиному, приподнимает длинные ноги в хромовых сапогах с отворотами, пляшет с припевом:

В улице – народ у каждых ворот. Село переселенческое. Здесь живут белорусы, цыгане. Любопытные засматриваются на веселого Матвея Жохова – они знают его. Посмеиваются.

– О, як выплясывает!

– Тю, скаженный, перевернется!

– О, це дитина, под самое небо!

– Це ж Матвей, жених Селиверстовой!

– Мабуть, сгине наша Катерина!

– Ни, вона иму выю нажме!

– А толстая як льне к белому!

– Мы-т думали, они-т ня гулючие, а они-т – он как гулючие!..

– Трохи хлебнули горилки.

– Пивкварты!

– Дюжку!..

– Ведро!

Смешки. Выкрики. Хохот. Повизгивание веселых, резвых ребятишек. На лавочках, на завалинках, у палисадников в тени ветвистых черемух – бабы, молодухи.

Матвей Жохов пьян, но в твердой памяти. Он знает, куда он идет… Давно еще Матвей высмотрел на поселенческой сторонке, в Щедринке самую видную, самую красивую, достойную его, Матвея Жохова, девушку. А вот и она! У маленькой, недавно выбеленной хатки, в белой кофте с широкими вышитыми рукавами, стоит у ворот, скрестив на высокой груди руки, белолицая, приземистая, светловолосая Катерина Селиверстова. Она ждет. Она ждет Матвея. И тихая светящаяся улыбка долго держится на ее румяном лице. Матвей высмотрел. Матвей промаху не даст!..

– Чья ты будешь, девица-лебедица? – притворяется Матвей, отвешивая низкий поклон и нарочито оступаясь, падает на колено.

Толстенькая Евфросинья и Севостьяновы хохочут.

– Вот так лебедица. Перед тобою сам Матвей упал. Матвей-краса, Матвей-любушка, да поднимись!

Катерина смеется. Ее лицо заливается румянцем.

– Принимаешь ли ты, орлица, орла? – снова спрашивает Матвей. – Чья ты будешь? У чьей избы стоишь?

– А зараз я стою у своей хаты, – отвечает Катерина. – А що вы таки веселые? Чи праздник?

– Праздник, орлица, праздник, – отвечает Матвей и кивком головы указывает спутникам, что дорога свободна и они могут идти дальше.

Толстенькая Евфросинья внимательно разглядывает Катерину и, хитровато ухмыляясь, подходит к ней, спрашивает:

– Любишь его али манежишь?

– Побачимо. А почему вы пытаете?

– То и спрашиваю, що узнать хочу. Глаза-то у тебя больно игривые, синие. Ты, Матвей, присмотрись. Эдакая или любить будет по гроб жизни, иль изменять по самую смерть. Ты присмотрись, Матвей. И ежели чуть что будет неладно, уйдет она от тебя через всю тайгу! – И толстенькая Евфросинья, довольная собой, покровительственно улыбается Катерине и уходит с задремывающим на ходу Федосеем следом за Севостьяновым-старшим.

А в Доме приискателя, в буфетной, сын и отец Разуваловы, оба бородатые, коренастые, сидят в обнимку на большом диване и заунывно вытягивают:

Порфирий Корабельников, полуспящий в глубоком кожаном кресле, покачивает косматой головой и подтягивает тоненьким бабьим голосом:

И, обрывая напев, долго кого-то ищет маленькими заплывшими глазками и, вероятно, не находит, вскакивает и кричит на весь дом:

– Наша земля!.. Пьем-гуляем, пьем-едим, тайгу роем – золото добываем, наша земля!.. Без Ухоздвиговых! – И пробует дать на паркетном полу трепака, падает боком на кресло, скатывается на пол, поднимается и, любуясь, как дородная, раскрасневшаяся Настасья Ивановна старательно подпевает сыну и отцу Разуваловым, хохочет.

– Экая молодая ты, Настасья Ивановна!.. Экая ты!.. А Никита-то твой – ухо с глазом! Бандитам спуску не дает. Ивана Птаху цапнул с Имурташкой. Экий глазастый! Токмо зря он спиртоносов распугал. Зря! – Уставившись мутным, посоловелым взглядом в закуски на круглом столе, он долго смотрит, чем бы еще закусить, потом берет вилку и тычет в стеклянное блюдце с вареньем.

XV

Ольга проснулась, как всегда, с восходом солнца. Но вставать ей не хочется. Закинув бронзовые от загара руки за голову, она долго лежит на широком палевом диване, иногда взглядывает на спящего в двух шагах от нее на постели Никиту и улыбается. В окно бьет солнечный луч. Ольга хмурится и остается неподвижной, не хочется даже подвинуть голову в тень, к спинке дивана. Все тело сковано еще дремотно-сладостной истомой.

Никита, держа согнутую в локте пораненную руку на груди, спит крепко, дышит спокойно и ровно. Накануне пришлось принять участие в затянувшейся почти до утра беседе с комиссаром прииска Черепановым. Говорили о новой разведывательной экспедиции в тайгу. Экспедицию будет на этот раз возглавлять другой техник. По заданию директора прииска Никита поедет с Ольгой, чтобы закончить разведку удачливой золотоискательницы и окончательно установить возможность открытия в Ольгином потаенном местечке, Сафьяновом, нового прииска.

Солнечный луч давно упал с дивана на пол, передвинулся к постели, потом сверкнул золотой россыпью в светло-русой шевелюре Никиты. Беспокойно задвигал головой по подушке, полежал еще несколько секунд неподвижно, затем, не раскрывая глаз, привычным движением протянул руку к стулу, на котором лежали папиросы и спички. Зажег одной рукой спичку, прикурил, взглянул на Ольгу и рассмеялся:

– А ты все такая же! Лежишь да улыбаешься, как вчера… Хотелось бы мне знать, о чем ты думаешь в такие минуты?

Ольга повернула к нему сияющее лицо.

– А ты все куришь?

– Покуриваю.

– Вот и слава богу!

– Почему – слава богу?

– Не переменились мы. И слава богу!

Ольге захотелось говорить, высказать все, что накопилось в ней, что волнует ее. Говорить только ему, только о себе и о нем.

– Скажи мне все же, о чем ты говорила с Имурташкой? – вдруг попросил Никита, возвращаясь к вчерашнему разговору.

– Да о чем же? – Ольга вздохнула. – Я просто проверила глазом Имурташку… И вот, после разговора с ним я знаю: ухоздвиговское золото там! – Взглянула на Никиту, ласково улыбнулась ему и заговорила о другом: – Если бы ты был всегда со мной! Да я бы золото из-под трех земель достала! Подала бы его на стол самому Ленину и сказала: «И еще достану!» Ох, как же я люблю доставать золото! Оно так и хватает за сердце, так и жжет… Ну, да ты понимаешь меня. А одной в тайге трудно… да и тоска. Тоскую я очень. Люблю и не могу без тебя! Для других я непонятная. И гордой, и нелюдимой, и капризной, и хитрой – всяко меня величают. А с тобой, вот видишь, вся тут. Все эти годы, бывало, хохочу и веселюсь, а сердцу больно. Оно у меня бабье. А бабье сердце мягкое. От ласки тает, от холода болит, от плохого житья ноет. Может быть, и я люблю-то тебя больше, чем ты меня. Твоя мать говорит, что я очень разборчивая, что я и в человеке-то ищу золото. Ищу, ей-богу, ищу! В тебе его много…

Ольга приподнимается на локте, говорит то возбужденно, то мечтательно-задумчиво, словно повторяя вслух свои мысли. Никита слушает, не отрывая глаз, смотрит на нее. Вся она будто налита солнцем. В повороте ее головы, в изгибах ее шеи, в поблескивающих глазах, в каждом мускуле ее – неотразимая, притягательная сила. Никита любит и знает ее именно такую. Он любит ее карие глаза под тенью густых темных ресниц, вот эти ее красивые, сильные, смуглые руки… Никита уже не слушает, что говорит Ольга, он только смотрит, как зачарованный. Смотрит долго и напряженно, до рези в глазах…

…Тайга. Тайга. Сафьяновый хребет. Здесь где-то золото. Здесь где-то ухоздвиговский тайник… Ольга, ненасытная, страстная золотоискательница Ольга, идет по рассохе Сафьянового хребта. Но почему она в тонкой батистовой рубашке, через которую бронзовым отливом просвечивает ее тело, почему босая и простоволосая? А над тайгою тучи. Северные. Белесые. Дымчатые. Тучи, несущие в тайгу ранний снег. Студеный ветер дохнул от Сафьянового хребта. Крутятся снежные вихри над рассохой, а Ольга, упрямая, сильная Ольга, бьет все новые и новые шурфы у Налимьего ключа. Никита все это видит. Он где-то тут же, с Ольгой, в Сафьяновой рассохе. Где-то рядом, но не вместе с нею. Он видит ее, слышит стук ее лопаты, ее ровное дыхание. Но где он сам? И почему его не замечает Ольга? Точно он, Никита, превратился в какой-то дух-невидимку. Что за чепуха? И злится Никита, но ничего поделать не может. А Ольга стучит и стучит лопатой… Никита с усилием поднимает голову. Ольга все так же лежит на палевом диване с закрытыми глазами. Какой странный сон! Но кто это так настойчиво постукивает в дверь горенки?

– Кто там?

– Я. Как вы спите-то, господи!

– А, мама!

Настасья Ивановна говорит сыну, что она уже два раза стучала в двери и добудиться их не могла. А тут приехал из Минусинска сам Гончаров.

XVI

Начальник ОГПУ Гончаров расхаживал по ухоздвиговской буфетной. Комиссар Черепанов и не совсем протрезвившиеся приискатели внимательно присматривались к нему. Ноги у Гончарова короткие, кривые, колесом, как у кавалериста. Росту он маленького, по плечо Разувалову-сыну, щупленький, с большим лбом и вздернутым носом. На левой щеке родимое пятно. Гончаров молча ходил по буфетной и поминутно останавливался перед большой, покрытой изразцом ухоздвиговской печью. Остановится, посмотрит, погладит рукою изразец, крутнет головой, сделает несколько шагов и опять к печи.

– Смотрю я на вас, товарищ Гончаров, – не выдержав, проговорил комиссар, – понравилась вам эта изразцовая махина. Уж не хотите ли перевезти ее в город.

Приискатели засмеялись.

– Да, да. Перевезти кое-что, вероятно, придется, – загадочно ответил Гончаров и спросил: – А второй такой печи здесь нет?

– Печей тут много.

– Я спрашиваю про изразцовую.

– Второй такой нет. Только эта.

– Так, так. А кто у вас хозяйничает в этом доме?

– Настасья Ивановна Корнеева. Да вот и она. – Комиссар кивнул головой на женщину, появившуюся в дверях буфетной.

Настасья Ивановна только вздохнула.

– Значит, вы – Настасья Ивановна? Так, так. Хорошая хозяйка. Печь у вас в образцовом состоянии. А не скажете ли вы, Настасья Ивановна, не приходил ли к вам печник, не предлагал ли переложить эту печь?

– О господи! – опять вздохнула Настасья Ивановна. – Надоел мне этот печник. Он трубы у меня чистил две недели. Прямо какой-то не в своем уме человек. Перекладывать печь все напрашивался. Говорил, что эта печь опасная. Что она должна треснуть, если ее не переложить. А чего ее перекладывать? Греет хорошо, не дымит.

– Даже треснуть? Так и говорил, что треснет, если не переложить?

– Да уж вы не смеетесь ли надо мной? – Настасья Ивановна с недоумением взглянула на Гончарова.

– Что вы, хозяюшка, я вам верю, – с серьезным видом проговорил Гончаров. – У меня есть заявление этого печника, и я, знаете ли, вот из-за этой печи и приехал к вам. Опасная печь! Придется перекладывать.

Приискатели насторожились. Все взгляды устремились на коварную ухоздвиговскую, изразцом покрытую печь, которая непременно должна треснуть, если ее не переложить.

А Гончаров, все так же похаживая около печи, продолжал негромко разговаривать, словно мысли свои высказывал вслух:

– Да, опасная печь. Из всех печей, виденных мною, эта – самая опасная! И я еще удивляюсь, почему она до сих пор не стала причиной какого-нибудь несчастья. В первую очередь – с вами, Настасья Ивановна… А что, бывалые приискатели, – резко меняя тон, обратился он к присутствующим, – кто из вас мастер разбирать печи? Вас здесь пятеро. Я помогу – шестой. Комиссар седьмой. Не вижу Никиты Андреевича Корнеева… А-а, придет?.. Хорошо, хорошо, – значит, Корнеев восьмой. Так приступим? Товарищ комиссар, прошу вас, немедленно организуйте инструмент. Мы выставим эти два окна. Кирпич весь пойдет на улицу.

Черепанов настороженно посмотрел на начальника ОГПУ. Не спятил ли с ума Гончаров? Бывают и не такие вывихи. Бывают. Комиссар ни словом не возразил, а только невесело усмехнулся. Приискатели осторожно ухмылялись в бороды, переглядывались и помалкивали. Вошел Никита Корнеев. Гончаров шагнул к нему навстречу, крепко пожал ему руку.

– Доволен, очень доволен вами, Никита Андреевич. Я хочу кое-что сказать вам. Но не сейчас. Прежде мы выбросим за окно вот эту печь, а тогда уж… Товарищ комиссар, что же вы посмеиваетесь? Время идет. Прошу вас, круче поворачивайтесь!

– Вы это серьезно? – спросил Черепанов.

– А чего же тут смешного? – удивился маленький Гончаров. – Эта печь давно должна была треснуть. Можно удивляться только тому, что она до сих пор стоит целой и невредимой… А потому приказываю, – Гончаров взглянул на часы на стене буфетной, – в течение часа разобрать печь от потолка и до основания. До ее фундамента. На этом же месте будет поставлена новая, не хуже этой. Издержки за счет ОГПУ. Итак, приступим!

Комиссар больше не смеялся, приискатели не улыбались. Через минуту все дружно взялись за буфеты, столы, кресла, диваны – все это нужно было передвинуть в прихожую.

Молва о том, что приискатели перепились и разрушают печи в ухоздвиговском доме, облетела всю Белую Елань от стороны Предивной, староверческой, до поселенческой – Щедринки. Все видели и слышали, как вчера ночью и сегодня с утра и до полудня Дом приискателя дрожал от песен, а тут вдруг, во втором часу после полудня, из окон полетели кирпичи! Жители Белой Елани обступили Дом приискателя, недоумевают: зачем веселым приискателям понадобилось, глядя на осень, окна выставлять? А что это они двигают в доме с таким грохотом? Что они это ломают?..

– Тю, дурни, печи рушат!

– Василь, Василь, не подступайся, прибьют!

– Гляньте, и жинки с ними!..

– Трохи свихнулись!..

– Горилки, мабуть, переложили?

– Мабуть, надо тикать. Бо воны як почнут кирпичами шибать!.. Тикай, Матрена! Пидымо, зараз тут не до шуток.

– О дурни! Подывись на цих дурней, праведное небо, подывись!..

А кирпичи летят с треском. С грохотом. Ударяясь друг о друга, звенят и лопаются, как стекло. Из окон в улицу клубится рыжим облаком краснокирпичная пыль и тут же, сразу, оседает на высоком белом каменном фундаменте, на зелени кудрявых берез и ветвистых черемух.

Матвей Жохов вместе со своей невестой Катериной Селиверстовой подошел к толпе.

– Не ходи, Матвей, – просит Катерина. – Зараз не ходи!.. Мабуть, воны перепились…

Но разве Матвей позволит себе не принять участия в общеприискательском деле?

– Не могу, – возражает Матвей, – меня там ждут.

– А ще це там роблют? – спрашивают Матвея.

Матвей сдвинул картуз на лоб, почесал в затылке. Он не знает, что происходит в доме. Но разве он не сумеет ответить! Матвей отвечает;

– Кирпичи летят? Стало быть, должны лететь.

– Вот как!..

Когда Матвей вошел в буфетную, его более всего поразило то, что все приискатели трезвые и заняты разбором печи весьма серьезно. Сын и отец Разуваловы, Севостьянов-старший разбирают печь уже у основания. Кирпичи идут из рук в руки, а затем со свистом летят в окно. Ольга, как и все, до неузнаваемости перепачкана в кирпичной пыли, в саже и копоти. У нее блестят только зубы и белки глаз. Матвей не спрашивает, в чем тут дело, а молча становится в ряд и так же, как и все, начинает принимать кирпичи и выбрасывать в окна.

– Плита! – слышится голос Разувалова-отца. – Да какая чижолая. Маленькая, а чижолая!..

– Плита? Какая плита? – спрашивает Гончаров.

– А вот и вторая!

– Золото! Это оно такое чижолое!

– А вот и третья!

– Золото!

– Золото!

В буфетной – тишина. Ни звука. Разувалов-отец, Севостьянов-старший и Гончаров держат в руках серые от глины и песка маленькие и необыкновенно тяжелые плиты.

– Вот оно, дело-то какое, – заговорил, наконец, Севостьянов-старший. – Ну, Настасья Ивановна, хорошо, что ты не дала перекладывать эту печь.

– А уж печь-то какая была! – совсем некстати пожалела Настасья Ивановна. – Жа-аркая…

– Вот именно – жаркая, – усмехнулся Гончаров. – Вы понимаете, Настасья Ивановна, что могло бы случиться с вами, когда вы остались в доме одни? Благодарите сына – он спас вам жизнь.

…Вечером в клубе приискателей Гончаров преподнес Никите Корнееву грамоту и револьвер с золотой пластинкой на рукоятке в награду за поимку колчаковского карателя – Ивана Птахи и Хазыма Харола – Имурташки. Из короткого сообщения начальника ОГПУ узнали приискатели, что найденные в разобранной изразцовой печи три золотые плиты общим весом в шесть пудов – только небольшая часть золотого запаса, спрятанного золотопромышленником Ухоздвиговым в 1919 году.

XVII

Лежит ли ухоздвиговское золото именно в Сафьяновой рассохе? Есть ли вообще золото в Сафьяновой рассохе? Где эта Сафьяновая? Кто ее так назвал и почему ее нет на карте? Почему до сих пор о ней никто и ничего не говорил? Такие вопросы поставил перед собою Никита Корнеев еще в Белой Елани. Корнееву памятен Верхний Сисим. Теперь он решил проверять все сам.

И вот, на четвертой неделе своего пребывания в избушке Ольги, в ночь на 19 сентября, горный техник Никита Корнеев приходит к выводу: в Сафьяновой рассохе есть золото! Много золота в россыпи. Здесь будет прииск. Большой Сафьяновый прииск. Он открыт золотоискательницей Ольгой Федоровой. Сафьяновая рассоха – отрог великого Белогорья. Сафьяновый хребет, как и его рассоха, названы кем-то и когда-то… Никита полагает, что название хребту и рассохе дала сама золотоискательница Ольга. Однажды на вопрос Никиты, кто из приискателей знает Сафьяновый хребет, Ольга, лукаво посмеиваясь, ответила: «А ты не спрашивай про Сафьяновый, а спрашивай про Гололобую гору и Налимий ключ. Тогда найдутся те, которые знают».

За три недели Никита вместе с Ольгой разведал старое русло Налимьего ключа от его истоков и до устья. Было взято более сотни проб, бито двадцать шурфов, сделано девять проходок с подводом воды.

Никита долго пишет докладную записку на имя директора прииска и комиссара. На столике догорает последняя из трех сальных свечей. В углах прячутся тени. За стенами стонет осенний ветер. А в избушке тепло и уютно. Ольга прибрала ее по-праздничному: побелила стены, наново посыпала сухим песком пол. В левом углу на маленьких нарах, на высокой хвойной постели спит Аниска. Она, как всегда, сонная, раскидывается и зябнет. Никита распрямил спину, закурил, прошелся по избушке, укрыл мягким байковым одеялом Аниску и, взглянув на улыбающуюся Ольгу, спросил:

– А ты все улыбаешься?

– А что же мне – плакать? Ты о моей работе там пишешь, а мне плакать? – ответила она, шутя.

– Ты спи, – посоветовал Никита. – Завтра у тебя большой переход.

– Меня не утомишь переходами. – И, мгновение подумав, спросила, щуря глаза: – Знаешь, о чем я думала?

– О чем же?

– Какая я все-таки жадная! Мне хочется видеть так много красивого на земле, чтобы душа радовалась и само сердце пело, вот как!.. Я думаю, еще доживу до того времени, когда всем будет житься легко, а трудиться радостно. Только без Ухоздвиговых надо строить такую жизнь. У них вся жизнь проходила в какой-то хитрой темноте. Их-то я знаю! Возьмут эдак за горло, задушат да будут еще хихикать и улыбаться. Как я ненавижу их всех, этих прошлых! – И, привстав на постели, оперлась на локоть и, прислушиваясь к стону осеннего ветра, призналась: – А жизнь люблю! Ох, как я люблю ее, Никита, и все новое, интересное. Хотела бы я открыть еще один прииск, и пусть бы он назывался Счастливым. А этот пусть будет Сафьяновый. Ты это записал про Сафьяновый?

– Записал.

– Ну и хорошо! Вот видишь, какая я жадная?

Закрыла глаза, легла на спину и спустя минуту уже спала. Счастливая улыбка играла на ее губах…

На рассвете Ольга на соловом широкогрудом иноходце Никиты выехала на Благодатный с объяснительной запиской Никиты. И за продуктами. Был хмурый день. В тайге наступала осень. Увядали травы, мутнело небо, все чаще и чаще дули студеные ветры угрюмого Севера. Над тайгою нависли серые, тяжелые тучи, будто налитые свинцом лютой стужи. Великолепный Сафьяновый хребет не утопал больше в лиловом знойном мареве, а казался таким же хмурым, таким же неприглядным, как и вся тайга в этот пасмурный день.

На Благодатном Ольга застала отца в болезненном состоянии. Он мучился животом. Лежал на постели, уставившись глазами в белый потолок, надрывно кряхтел. Семен Данилыч жил один. Другую половину домика занимала старшая дочь Семена Данилыча – Клавдия. У Клавдии большая семья. Семен Данилыч отгородил себе часть дома, прорубил дверь и решил доживать свою старость в одиночестве.

– Пришла? – спросил он Ольгу. – Меня не забываешь? У-ух, как урчит в животе!.. И чего это я вечор неладного съел? Ить подумать надо – как ножом режет. Не опоил ли меня кто дурным настоем? – И задумался. – Как это Никита цапнул Имурташку? – минуту спустя снова заговорил Семен Данилыч. – Приискатели теперь только об этом и говорят. Стало быть, выдержал себя! То-то и оно. И ты не хуже Корнеева. Сафьяновое место открывай ты. Не мешкай!.. У, как режет в животе! У-ух! – и заскрипел зубами, морщась. Его рыженькая, с проседью, бороденка торчала к потолку. – Да скажи Никите, што я помирился с ним. Человек он всех мер, куда лучше! У-ух, как режет! – И снова, закрыв глаза, заскрипел зубами. – Лекарства бы мне, – стонуще просил Семен Данилыч. – Лекарства бы!.. Клавдия пока соберется – умереть можно. Вылитая мать. Та, покойница, бывало, пойдет куда за делом, выспишься, пока вернется!.. Ох-ох, смертушка подходит, господи!..

– Тебе какого лекарства? – спросила Ольга.

– Одно пью. Одним лечусь.

– Спирту, что ли?

– Оно самое. О-ох, смертушка подходит!.. Достань, Оля, да поскорее. Ровно все шло хорошо. И вдруг на тебе! Сходи в «Яму». Марья Федоровна смилостивится, у ней есть спиртишко. Тебе даст, а мне давно отказала. Окромя Марьи Федоровны – нигде ни капли нет.

– Да удобно ли мне в «Яму» идти?

– А? – У Семена Данилыча заложило уши.

– Ну ладно. Схожу.

– Ох, господи, сразу вроде и резь стала меньше, – признался Семен Данилыч, приподнимая голову. – А ты, верно, за продуктами вышла?.. Да побывай у комиссара. Он ловкий человек. Из саралинских горняков. Открывай прииск, не мешкай!.. У-ух, опять резь. Пуще прежнего, господи! И чего это я неладного съел?

И, болезненно морщась, замолк.

Ольга давно стояла у окна и, глядя на распластавшийся Благодатный в долине Жарлыка между гор, прислушивалась, как где-то над прииском низко пролетали гогочущие гуси. Последние улетающие гуси!

В этот день до позднего вечера Ольга пробыла на чрезвычайном директорском совещании. Такого необыкновенного совещания еще не бывало на прииске Благодатном. Комиссар Черепанов дважды перечитал пространную докладную записку горного техника Никиты Корнеева. На столе директора, как вещественное доказательство, лежала горка золота, добытого в Сафьяновой рассохе. И все, кто присутствовал на совещании, любовались этой горкой. Самородки, величиною с наперсток и до голубиного яйца, так и брызгали золотыми переливами, и даже у бывалого саралинского горняка Ивана Павловича Черепанова учащенно билось сердце.

Директора прииска, Михаила Ивановича Игнатьева, заманчивые переливы золота в первые минуты тоже ослепили. А потом, поглаживая свой совершенно гладкий, бритый череп, он стал думать о том, что славная золотоискательница с Благодатного, Ольга Федорова, выведет маленький прииск на большую дорогу и он, директор, размахнется во всю силу. Будет иметь вместо трех тысяч двадцать или даже тридцать тысяч рабочих. Надо немедленно освоить старую ухоздвиговскую разработку и новое сафьяновское месторождение, а там можно будет прибрать к рукам и прииск, сданный в концессию американцам.

Игнатьев решает начать в Сафьяновом строительство в эту же осень. Он будет ждать возвращения из тайги горного техника, чтобы ему поручить это строительство. Ольга пообещала, не теряя времени, в эту же ночь выехать в тайгу.

И только один вопрос из всех корнеевских остался нерешенным: лежит ли ухоздвиговское золото именно в Сафьяновой рассохе. Не найдено – не подтверждено.

XVIII

Гаснут красные керосиновые огни на прииске Благодатном. Наступает глухая, дремотно-длинная, осенняя ночь. Но не для всех еще наступило время покоя и отдыха. В низине прииска, на берегу Жарлыка, в подвальном помещении каменного дома, по соседству с транспортной базой, в так называемом ресторанчике «Яма» бодрствуют и еще песни поют. Здесь пьют. Здесь говорят о всех новостях прииска.

В одиннадцатом часу вечера Евфросинья Корабельникова важно спустилась по бетонной лесенке в «Яму», отдала в прихожей на вешалку свою черную плюшевую жакетку и шаль, осмотрела себя со всех сторон перед большим мутным зеркалом и только тогда гордо вошла в большой прокуренный зал.

За круглыми столиками сидели подвыпившие приискатели. Слепой баянист, Миша Белый Чуб, заунывно заигрывал «Над амурскими волнами». Евфросинья подошла к столику, за которым сидели трое из корнеевской партии: Матвей Жохов, Федосей Севостьянов и Разувалов-младший. Евфросинью знали все на прииске. Потому-то она, щуря водянисто-сероватые глаза, нарочито громко спросила сидящих за столиком:

– А вы все пьете, приискатели? До вас в «Яму», видать, и новости-то никакие не доходят. – И сразу выпалила: – Ольга Федорова на прииске! С обеда и вот посейчас у нее секретный разговор идет. У директора все собрались.

Приискатели притихли. Баян умолк. А Евфросинья заговорила еще громче:

– Да-а… А на столе золотая горка из самородков! Откуда она привезла золото? Кто знает?.. Молчите? А ежели б увидели самородки, и совсем языка полишились бы. По куриному яйцу и больше. – Федосей Севостьянов слегка дернул Евфросинью за юбку. – А ты не дергай! Иди взгляни сам, если не веришь. Там и перчатки старика Ухоздвигова увидишь, и кривой нож Имурташки… А где сам Корнеев? Почему он всю свою партию перевел в транспорт? – Евфросинья зло усмехнулась. – Похоже, поднимают Корнеев с Ольгой ухоздвиговское золото. Тут-то они руки и погреют. А вы все будете в «Яме» сидеть да самогонку попивать.

Приискатели угрюмо насупились. Тишина в «Яме» стала тяжелой. Миша Белый Чуб начал укладывать в футляр свой побитый, старый баян. Его концерт закончен.

– Да это еще не все. – Евфросинья приготовилась выложить главную новость. – На совете у директора читали протокол Корнеева. Он прислал его с Ольгой.

– Какой протокол? – спросил Федосей Севостьянов.

– Известно, корнеевский, – ответила Евфросинья. – Они с Ольгой открывают новый прииск. Сафьяновым будет называться. Кто знает Сафьяновое место?

– Впервые слышу, – признался Севостьянов.

– Вроде такого нет, – нерешительно проговорил Разувалов-младший.

– Какое Сафьяновое?

– И где оно?

– Не слыхивали!..

Запросили: есть Сафьяновое место в среднеенисейской тайге или нет такого места? На середину зала вышел бородатый, косматоголовый старик, известный на прииске охотник и приискатель Безмеров. Он решительно заявил:

– Нет такого места – Сафьянового – в окружности на сто верст до Белогорья. Не слыхивал. А я тайгу-матушку искрестил и вдоль и поперек. Нет такого места!..

– Господи, да вы и тайги-то не знаете! – воскликнула толстенькая Евфросинья и укоризненно покачала своей льняной головой.

– Мы-то знаем! А ты ее нюхала? – кто-то сердито спросил Евфросинью.

– Ей оно во сне приснилось, Сафьяновое!

– На Ольгу взъелась!..

– Не с того конца кусаешь, Евфросинья Спиридоновна!

– Обмишурилась!..

– В аккурат сказано!

Толстенькая Евфросинья обиделась. Ей не удалось очернить золотоискательницу Ольгу Федорову. Сердито взглядывая на Федосея, она с шумом села за стол и залпом выпила медовуху из кружки.

– Лопнешь, Фроська, – начал подшучивать Федосей над возлюбленной. – Ей-богу, лопнешь, ежели будешь раздуваться до Ольги. До Ольги тебе далеко.

– С тобой раздуешься, – зло ответила Евфросинья. – Я дуюсь, дуюсь, а муженек, да еще ты, краля, пропиваете!.. – И взяла вторую кружку.

– Да я не о том… – начал было Федосей.

– А я все о том же, – перебила его Евфросинья.

– Ведь Ольга прииск, говоришь, открывает. Понимаешь ты это или не понимаешь? – спросил негодующий Федосей.

– Все понимаю! А кто дал ей ходу? Все из хитрости делает. Коммунисткой вроде стала. Из кожи лезет. А какова-то она была там, в Бодайбо? Я слышала…

Дальнейшие слова замерли на губах толстенькой Евфросиньи. Косматоголовый старик Безмеров, хмуря седые брови, встал за соседним столиком, заявил:

– Не тот разговор ведешь, Евфросинья Спиридоновна. Злой у тебя язык, не приведи господь! Кто дал ходу Ольге, говоришь? А мы, старые приискатели, дали ей ходу. Говоришь, Ольга открывает новый прииск? Сафьяновый? Хоша я и не знаю такого места на сто верст в окружности, но дай бог, чтобы она открыла этот новый прииск. В самый акурат подоспело. Благодатный выработался, драги моют пустую породу. Трудное время для нас, приискателей… Ты вот в тайге не бывала, не нюхала приискательского счастья, а эдак спиртишком да сплетнями все занимаешься. Не знаешь, легко ли таежное дело разведки. Горы песку перемыть надо, чтобы добыть золотник! Вот то-то и оно… А Ольга в земле роется. Недосыпает и недоедает, все щупает тайгу. Открывает, говоришь, прииск? Не напрасно, значит, трудилась. Нашла, значит, золото, и за это от всего приискательского мира спасибо ей! В ножки поклонимся! Вот так-то. А ты злое несуразное языком мелешь…

Все ниже и ниже опускала свою голову Евфросинья Корабельникова, слушая старого приискателя.

Приискатели зашумели, громко заговорили. Начали пить за здоровье Ольги Федоровой, за новый Сафьяновый прииск. И только один человек, бывший контролер золотопромышленника Ухоздвигова, ныне ревностный служитель американского инженера мистера Клерна, Иван Квашня, сидел молча, насупившись, за угловым столиком. Он пил медовуху с самогонкой в углу один и жадно прислушивался к разговорам приискателей.

Выслушав горячую речь Безмерова, Иван Квашня подозвал официанта, рассчитался, нахлобучил на голову свою белую папаху и потихоньку, сторонкой, вышел из «Ямы». В ограде Иван Квашня принял от конюха свою лошадь, метнулся в седло и поскакал в заречный поселок прииска.

XIX

В заречном поселке, в доме Ивана Квашни, скрывался Матвей Ухоздвигов. В этот поздний час он лежал на жестком диване в комнате за закрытыми ставнями и курил папиросу за папиросой.

Неудачная экспедиция за золотом с Имурташкой, перестрелка с охотниками в Лиственной заимке, побег в тайгу надломили некрепкого здоровьем Матвея Ухоздвигова. Выбравшись на территорию американской концессии, он две недели пролежал в коттедже мистера Клерна, обдумывая свое положение. Где лежит золото? Имурташка говорил, что на месте тайника живет женщина. Отчаянная будто бы, злая. Но место, где это место?

На выручку бедствующему Ухоздвигову пришел Иван Квашня. Он высказал предположение, что злая, отчаянная женщина, о которой говорил Имурташка, – Ольга Федорова. Где, в каком месте она работает, можно узнать на прииске из разговоров приискателей: слухом земля полнится. Мистер Клерн деловито одобрил план, и Квашня зачастил в приискательскую пивную «Яму».

В этот вечер долго лежал на диване Матвей Ухоздвигов, прислушиваясь к улице. Блюдце на табуретке было полно окурков. Заслышав топот и фырканье под окном, Матвей встал, сутулясь более обычного, сунул ноги в шлепанцы и вышел в соседнюю комнату. Через минуту появился Иван Квашня и, щупая Ухоздвигова маленькими, крысиными глазками, таинственно заговорил:

– Все ниточки в моих руках, Матвей Иннокентьевич, а дело в шляпе. И шляпа на голове… только ее называют по-русски шапкой.

– Ты что, перегрузился в «Яме»? – Ухоздвигов недоверчиво посмотрел на Ивана Квашню, от которого несло пивным перегаром.

– Я-то перегрузился? – ухмыльнулся Иван Квашня. – Э-э, шутить изволите, Матвей Иннокентьевич. Иван пьет, да голову никогда не пропивает. Уж если я за такое дело берусь – землю вытопчу, душу себе измотаю, а дело доведу до конца. Правду вам говорю: дело у меня в папахе! Хе-хе-хе…

– Ну, выкладывай, раз в папахе, – кисло улыбнулся Матвей Ухоздвигов, не ждавший особенно хороших вестей.

Но Иван Квашня, видимо, принес на этот раз действительно что-то важное. Присев на лавку, он снял белую папаху с лысого черепа и начал рассказывать;

– Ольга Федорова здесь, на прииске. А откуда приехала? Да с того самого места, где лежит золото Иннокентия Евменовича, вечная память покойному. И, похоже, давно она щупает землю в том месте, теперь собираются прииск там открывать. Все это я узнал в «Яме», хе-хе… Имурташка говорил, золото у избушки? Мы его возьмем. Мы! Теперь дело за нами. Час нашей судьбы настал – идти надо за Ольгой. Идти – не мешкая. Она нас и приведет к тому месту.

– А она, эта Ольга, пойдет с нами на сделку? – спросил Ухоздвигов.

– Это на какую сделку? – Иван Квашня посмотрел на Матвея непонимающе, замигал крысиными глазками.

– Ясно, на какую, на золотую. Ты же говоришь, она должна провести нас к избушке?

– Хе-хе-хе… Здорово!

– Чего же ты смеешься? – Ухоздвигова начинало злить веселое настроение Ивана Квашни. – Мы же должны что-то пообещать. Другое дело – что мы дадим ей. И дадим ли?

– Хе-хе-хе! И разрешать этот вопрос не придется, Матвей Иннокентьевич. Теперь приискатели другой народ. А Ольга – партизанка. В линию коммунизма ударилась. Разве с такой сговоришься? Хе-хе… С такими только смертным боем творить сделки можно.

– Что же ты предлагаешь? – нетерпеливо спросил Матвей.

– А очень просто: идти за нею тайгой. По-волчьи. След в след. А там и скрутить недолго.

– Надо узнать, когда она выезжает.

– Сообразил и это. Как не сообразить! – Иван Квашня опять хитро ухмыльнулся. – Из «Ямы» ехал, дай, думаю, заверну к дому Федоровых. И вот какая оказия: в доме темно, а люди не спят. Во дворе, слыхать, Семен Данилыч с лошадью возится. А собаки у них злющие! Беда. С полчаса в огороде лежал между гряд, пока…

– Хорошо, – перебил Ухоздвигов. – Значит, и нам пора собираться?

– Самое время, – подтвердил Иван Квашня. – Ольга всегда норовит перед рассветом выехать, чтобы не видели люди… Только вот дело-то какое. Там где-то, в избушке, ее ждет горный техник Корнеев. Тот, который перещупал вас в Лиственной. Человек он опасный. Его можно взять только хитростью. Лоб в лоб не выйдет. Перебьет по одному.

– Ну?

– Вооружиться бы нам надо получше, Матвей Иннокентьевич. А у меня, сами знаете, ружьишко… Многозарядку бы!

– Ничего, – успокоил Матвей Ухоздвигов. – У мистера Клерна есть еще один незарегистрированный винчестер. Думаю, не откажет…

Несколько минут спустя оба торопливо начали собираться в таежный путь.

Погасли красные керосиновые огни на прииске Благодатном. Темная осенняя ночь. Ольга заканчивала сборы. Семен Данилыч, покряхтывая и ворча, хлопотал во дворе вокруг лошадей. Тыкался в темноте то в сени, то в амбарушку, собирая для дочери продукты. А зажечь фонарь не решался – надо было сохранить в тайне отъезд.

Карий вислоухий мерин Семена Данилыча стоя спал, отвалив нижнюю губу и всхрапывая. Он даже не почувствовал на своем хребте тяжелой ноши переметных сум. Ольга решила проделать первую, наиболее трудную часть пути на соловом иноходце Корнеева, а Карчика вести в поводу.

Щербатый, перекосившийся месяц поднялся над лесом, когда Ольга выехала за околицу Благодатного. Была примета у приискателей: если рог луны лежит на спине, будет первую неделю ведро, а потом погода переменится на два-три дня, и снова будет ведро. Давно ли начался сентябрь, а похолодание в тайге, особенно перед утром, было близко к заморозкам. Утрами злился на траве недолговечный иней. Как не быть злым инею? Три-четыре часа пожил на земле, пробилось солнышко – умер. И опять до следующего утра, если ночь будет звездной. Но в полуденную пору еще по-прежнему плясали косые теплые лучи в тихом приискательском водоеме, близ реки Жарлык.

Ольга с полчаса ехала в ложном направлении, потом крутым полукругом завернула в лес. Таежным бестропьем через пади, увалы и рассохи хребтов она к вечеру следующего дня рассчитывала прибыть к своей потаенной избушке.

На бугре, за рекою Жарлык, она нарочно подвернула к одинокой плакучей березке, где когда-то впервые объяснился с нею Никита Корнеев. Береза была все такая же – кудрявая, с пышной кроной пожелтевшей листвы. Она манила к себе Ольгу. Над нею словно замер щербатый месяц с ярким медным отливом. Ольга сломила ветку, хотела ее увезти на память о березоньке, но лист осыпался. А таежный путь впереди… Ночь. Холодная осенняя ночь!

XX

Двадцать третьего сентября в Сафьяновой рассохе ждали возвращения золотоискательницы. Аниска еще утром, как только проснулась, спросила:

– Дядя Никита, когда мама приедет?

– К обеду.

Аниска начала проворно и весело готовить обед, напевая песенку. Она пела о том, как «буря мглою небо кроет…». Мотив к песенке придумала сама.

Все эти дни Никита был занят розысками ухоздвиговского тайника. Без Ольги он щупал лопатою землю во многих местах, и все было напрасно. И вот сейчас, набирая сухой валежник за избушкой в северной стороне, Никита остановился у высокого, стройного, высохшего на корню кедра. Ствол кедра был менее обхвата. Значит, дерево не прожило и четверти своего века? А почему?.. Кто помог кедру высохнуть на корню? На кедре на аршин от земли давняя почернелая, заплывшая смолкою затесь. Куда она ведет? На что указывает? Направление ее на северо-восток. Следовательно, на других деревьях тоже должны быть затеси, если только затесь указывает путь.

Никита не торопясь обошел все деревья. Других затесей не было. Значит, затесь на кедре относится только к самому этому кедру?

Никита думал. Похаживал вокруг кедра и думал.

Аниска наблюдала за странным поведением дяди Никиты. В ее васильковых глазах – недоумение. Почему дядя Никита приглядывается к этому кедру? Что это он так внимательно рассматривает? Аниска подошла поближе, повела кудрявой головенкой, осмотрела кедр до сухой, обитой ветром верхушки.

– Дядя Никита, куда это вы смотрите?

– Да вот на кедр смотрю.

– Он разве красивый?

Дядя Никита молчал. Аниска тихо посмеивалась. Она умела смеяться так лукаво, как и мать. 5 сентября здесь, в тайге, Аниске исполнилось двенадцать лет. Теперь она взрослая! В эту зиму она будет учиться в четвертом классе. Крепкая, рослая, маленькая золотоискательница так же любит тайгу, как и ее мать. Дохнула ли в тайгу осень – Аниска любит осень! Вьются ли первые снежные вихри над тайгою, заметающие приисковую школу, – Аниска любит эти вихри! Ей приятно, когда бодрящий морозец пощипывает щеки. Не зря же мать всегда говорит Аниске: «Ты – Федорова. А лицом – вылитый отец!» Аниска думает об отце, Дмитрии Рубане. И ей жаль, что она была такая маленькая, когда отца убили солдаты жестокого ротмистра Трещенкова.

– Дядя Никита!

– А?

– Что это вы думаете делать?

– Думаю выкопать этот кедр.

– Выкопать кедр? Да вить он эвон какой большой!

– Большой? – Никита взглянул вверх. – Он мог бы быть больше. А принеси-ка мне лопату. Ты что посмеиваешься? Или сладкий сон видела?

– Видела.

– Какой же?

– Совсем чудной сон, будто бы мы с вами двое копали шурф у старой заводи за прииском. Знаете, там, где наша школа?

– Ну?

– Вот и копали мы. И почему-то двое, а мамы не было. И выкопали много-много золота. Я так и подумала: ну, теперь мама в этом месте всю землю перевернет. Она ведь такая! И вот – взглянула я на это золото, а это уже не золото, а соль. Вот, думаю, теперь я суп посолю, который вчера недосолила…

Рассмеялась и убежала в избушку. Проворная, легкая. Никита только покачал головой – придумала ль Аниска такой сон или в самом деле ей приснилась такая чепуха? Но случай такой был. Как-то Аниска сварила суп из беличьего мяса по рецепту дяди Никиты и сварила его действительно без соли.

Вскоре Аниска пришла помогать. Она расчищала площадку вокруг кедра, оттаскивала хворост, срезанную увядшую траву. Штыковая лопата Никиты врезалась в землю. Никита топором подрубал мертвые корни дерева и вкапывался все глубже в землю. И каково же было удивление Никиты, когда он увидел, что корни кедра были кем-то и когда-то вырублены и снова закопаны. Да к тому же среди них попадались и корни лиственницы.

Аниска присела на старую трухлявую колодину, вытащила из кожаной тужурки Никиты часы-компас и стала устанавливать его на север. Вот в эту сторону уехала мать на иноходце. Если пойти прямо по указанию этих красных точек на юго-восток, то в три дня можно дойти до Благодатного. Но в этом ли направлении Благодатный?

– Дядя Никита!

– Что?

– Где Благодатный?

– Как где? В тайге.

– А по компасу?

– По компасу? На северо-восток.

– Ишь как! Мама поехала на юго-восток?

Никита не ответил. Никиту интересовали корни. Ложные корни кедра. Никита стал вырубать эти корни, выбрасывать. Их много, очень много… «Да ведь здесь золото! Здесь ухоздвиговский тайник! Золото!.. Золото!..» Никита с ожесточением вкапывался все дальше и дальше в землю.

Аниска хотела повторить свой вопрос, как вдруг откуда-то из тайги донеслось:

– А-а… и-и… а-а!..

Аниска уронила компас.

– Мама!.. Дядя Никита, мама!..

– Где? – Никита выпрямился, прислушался и ничего не услышал: либо его слух был грубее или в этот момент звуков не было.

Аниска подбежала и, дрожа всем телом, крепко ухватилась за руку Никиты. Пестрый кобель насторожился и, приподняв морду, смотрел в сторону, за ключ.

– Никого нет, Аниса. Чего ты испугалась?

– Там… там кто-то кричал!

– Где? За ключом?

– Ага!

– А тебе не почудилось, Аниса?

– Нет же! Пошто так?.. Вот, слышите?

И тут Никита ясно услышал зов, да такой страшный, будто кто-то подал голос из-под земли:

– А, а… У-у! А-а!..

Пес гавкнул, вздрогнув всем телом. Никита закусил губу и, склонившись к собаке, приказал:

– Туда! Пиль!.. – Голос его хлесткий, ледяной.

Кобель изогнулся в прыжке и через мгновение скрылся.

Никита знал голос Ольги, певучий, мягкий, потому и колебался. Зов был странно диким, надрывным.

Положив ко рту ладони раструбом, Никита изо всей силы подал знать:

– А-а-а-у-у!

А эхо в рассохе покатило, как из бочки: «У-у… у-у…»

Никите ответила мутная тайга:

– Спа-аасите-е!..

Кто-то просил о помощи. Бедствовал ли он или попал в чьи-то хищные лапы, но человек просил помощи.

– Аниса, побудь в избушке.

– Ой, нет. Боюсь я. Нет, нет!..

А вот и голос Пестри. Он выл и гавкал где-то не так уж далеко. Собачий лай не злой, а зовущий… Никита взял топор, нож и пошел с Аниской за ключ.

Они торопились. Пробираясь в густой чаще, останавливаясь, прислушиваясь, стараясь определить направление звуков. Под ногами сплеталась скребущая сухая высокая трава.

Вынырнул Пестри. Тявкнул сердито, ткнул головою ногу Никиты и сделал шаг вперед, указывая дорогу.

Было что-то зловеще-страшное в поведении собаки и в криках того, кто просил о помощи. Словно сто смертей шипели в лохматых дебрях, окружая страхом идущих. Рука Аниски была холодная и дрожала. Дышала она прерывисто, испуганно, но не плакала. Колючие ветки били по лицу, царапались, Никита даже не морщился.

Вдруг будто кто-то ударил его в грудь: он вздрогнул, остановился, а на сердце пал иней.

– А-а-ни-ска-а!.. Ники-ита-а!..

Это она, Ольга!

XXI

Ольга не шла, а ползла зарослями, волоча за собой ружье. Когда Никита подбежал к ней, она лежала в осенней увядшей траве и глухо стонала: «О-ох, тошно мне. Тошно…» Истекающая кровью, простоволосая, в одном изодранном платье, она металась, точно в бреду.

Никита поднял Ольгу под мышки, не чувствуя тяжести, осторожно повел ее берегом Налимьего ключа к избушке. Ольга еле передвигала ноги. Временами она теряла сознание, дергалась, рвалась. Что-то теплое, липкое сочилось по рукам Никиты, и он пока старался не думать об этом.

С большим трудом Никита уложил ее на нары. Аниска не могла помогать. Она забилась в угол на постель, закуталась с головой в одеяло, и даже на расстоянии было слышно, как стучали у нее зубы от страха.

У Ольги все платье окровавлено. Руки и лицо исцарапаны. Никита хотел промыть раны, забинтовать. Ольга очнулась и вскрикнула. Оттолкнула его левой рукой:

– Не надо!

– Надо. Я сделаю хорошо, Оля.

– Не надо. Не надо. Не тронь меня! Разве не видишь? Изошла я кровью. Там еще. Там… В Лебяжьем склоне забинтовала себя вот так. Да поздно… А доползла все-таки. Доползла… Вот как довелось мне встретиться с Ухоздвиговым…

Ольга закрыла глаза, на минуту замолкла, потом снова заговорила:

– Ночью еще, сразу после рудника, услышала… сучья сзади потрескивали. Да не догадалась. Думала, зверь какой. Ехала и все оглядывалась… С Ухоздвиговым Иван Квашня был. До полдня они шли по моему следу. На виду не показывались. А сучья все потрескивали да потрескивали… Я останавливалась. Оставлю лошадей, обойду тропу – никого нет. А сучья потрескивают и потрескивают. И страх меня взял… Такой страх!.. Сердце чуяло, видно… Ружье приготовила, нож… и все еду, еду. И вдруг сучья потрескивают совсем рядом. Опять подумала – чудится мне. А это были они. Они, звери, все время шли тайгой по моему следу. Так до Лебяжьей сопки. А на сопке – гарь. Выехала я на склон, лошадей угнала вниз, к лесу. Там, внизу, начинается лес. Наш. Сафьяновый. Да-а… А сама залегла у выскори, рядом с тропой…

Ждать-то пришлось недолго, – передохнув, продолжала Ольга. – Выехали они сверху на гарь. Впереди – Иван Квашня на игреневом, а сзади шагов на десять – Матвей Ухоздвигов. В бурке, на сером коне… Иван Квашня первым увидел моих лошадей – они все еще бежали к лесу. Увидел и крикнул: «Она здесь! Лошади одни уходят!..» Оба схватились за ружья, взвели курки. У меня екнуло сердце, застучало. Поняла: пощады не будет. И опять страх такой напал на меня. Ведь их двое, милый, а я одна. Иван Квашня едет прямо на меня… прямо на меня… У игреневого глаза эдакие широкие и горят. Я это как-то сразу заметила. Думаю, игреневый меня увидит и кинется в сторону. И тогда пропала я… Господи, помоги, – думаю. А сама целюсь. Прямо в лицо Ивану Квашне… Не помню уж, как и выстрелила. Выстрелила и сама испугалась. В трех-то шагах!.. Игреневый как прыгнет да на дыбы… А он свалился мертвый и не крикнул… А у меня руки трясутся… Ружье перезарядить не успела. Вскочила на ноги и побежала под склон. Ухоздвигов бросился на коне за мною. И стреляет, стреляет – у него многозарядное. А я все бегу. Бегу и думаю, где труднее, через колодины. Это чтобы он не догнал меня… Бегу, а пули так и свистят!.. Сначала в плечо толкнуло. Да не больно, я и не почувствовала. Потом в спину… И мне ровно воздуху стало не хватать. И кровь… Ртом, прямо ртом… А тут лес начался. Плотный. Такие заросли! И дурнина выше меня. Я в дурнину и ползком. Так и ушла… Ухоздвигов… жаль – не впереди он ехал. Да золото-то он не возьмет. Оно здесь, Никита. Здесь где-то.

– Тайник я нашел, Оля, – промолвил Никита, склоняясь к бледному, обескровленному лицу Ольги.

Ольга широко открыла глаза.

– Нашел?! Где же? Где?

– За углом избушки. Под сухим кедром.

– Господи, а я-то думала – так и останется… Воды мне! Жжет у меня все внутри… Неужели я?.. Да нет…

Прикрыв черными ресницами глаза, Ольга долго молчит. Дышит она тяжело, прерывисто. Ее побелевшее лицо кажется Никите еще более красивым и строгим. Никита осторожно убирает с ее лба пряди черных волос, подает воду.

– Не надо. Не надо.

– Это вода, Оля.

– Не надо!..

– Оля, выпей. Прошу тебя, милая, выпей! Это вода, не лекарство.

– Поздно. Все поздно… Милый, тебя там ждут. Здесь утвержден прииск. Новый. Сафьяновый… И как это я доползла? Знать, я напугала Аниску? Милая моя доченька! Ты не плачь… А пожила я ох как мало! Жить бы, жить… Боже мой, да о чем это я?.. Все мутно. Мутно. И звон какой-то… Звенит. Что это? В голове, верно… Чудится все, как я бегу по склону… Да свету-то как мало. Зажги больше свеч. Люблю много света! Ох, нет. Все напрасно. Мутно. Темно… А кто это там скачет по склону? В черной бурке?.. Ой, смерть моя!..

И снова, теряя сознание, Ольга пытается встать. Никита с трудом удерживает ее на нарах.

– Уйди! – кричит в беспамятстве Ольга. – Не возьмешь. Не возьмешь меня, слышишь? А-а, и ты, Иван Квашня, здесь! Там, на переправе, броду боялся, а тут за золотом поехал? Американцам продался! С белогвардейцами дружбу свел! У-у, гад!..

Ей кажется: Иван Квашня едет прямо на нее. Игреньчик тяжело отдувается и смотрит на нее блестящими глазами. Она целится… и бежит по склону сопки. Бежит, бежит… Нарочно через колодины, пни. За нею гонится на коне страшный человек в развевающейся черной бурке. Пули свистят. Топот лошадиных копыт все ближе, ближе. А она все бежит, бежит…

Умирала она тяжело и мучительно долго. В сознание приходила три раза, а всего не более часу. Ее сердце перестало биться на рассвете, когда тайгу окутывал сырой предутренний туман.

В последний раз, как пришла в сознание, Ольга долго смотрела Никите в лицо. Будто она определяла, на что он способен. Сжав зубы, пошевелив слипающимися губами, она промолвила:

– Вижу, измучился ты… Однако утро?.. Пожила я ох как мало!.. А жить, жить бы!.. Изошла кровью… Там, там еще… Тебе страшно, поди?.. Вот как довелось… Видно, судьба такая… я поцелую… – Слова ее вырывались, точно вода по каменистому руслу, переливаясь, булькая и клокоча.

Никита с трудом подвел бледную, дрожащую Аниску. У Аниски опустились руки, и она вдруг, точно только пришла в себя в этот миг, зарыдала, причитая:

– Мама, мамочка моя! Мама, мама!..

Ольга обняла ее рукой, погладила по головке:

– Не плачь, – сказала. – Не бойся… Будь смелая!.. Учись!.. Да не пугайся тайги!.. Ты – Федорова!.. Ох, смертушка подходит!.. – И снова впала в забытье, заскрежетала зубами.

Ольга не узнавала больше ни Никиты, ни дочери. Дико вскрикивая, широко открывала глаза, смотрела и не видела… Словно сама смерть дралась с храброй золотоискательницей, пытаясь оледенить ее тело, но оно не поддавалось. Простыня на груди Ольги пропиталась кровью и вся стала в пятнах. Никита уложил Аниску в постель и закрыл ее с головой одеялом.

– Пи-ить… – голос слабый, чуть слышный. Ольга уже не дергается и более часа лежит неподвижно.

Никита поднес кружку к ее губам. Зубы у Ольги стиснуты… губы сжаты… У Никиты трясется рука, а из глаз катятся слезы…

На гребне Сафьянового хребта вставало яркое солнце.

Черные высокие пни в рост человека и выше, словно политые смолою, поблескивают.

По гребню горы лениво проходит сытый красавец тайги – сохатый. Его развесистые, с осенним окостенением рога плавно покачиваются на ходу, и на матовой их поверхности играют блики солнца. Разверстые сухие красноватые ноздри втягивают утреннюю свежесть.

Сохатый не торопится. Идет потихоньку, мягко опуская стаканы копыт на землю, озирается… Сафьяновый хребет, как причудливая ладья, плавает в белых облаках. В низинах стелется туман. Туда еще не успело пробиться солнце.

Ничто не беспокоит сохатого в дебрях девственной тайги. Он знает ее. Быть может, неделю тому назад он перевалил Майские горы, перешел стрелку Саянских отрогов – кто знает? Что таится в земле, под копытом – золото ли, платина, – для него не имеет значения. Другое дело – что на земле. Если высокие сочные травы – хорошо. Легче будет зимовать, меньше придется копытить снега.

Утро тихое, солнечное. Ничто не нарушает таежный покой. И вдруг – выстрел!.. Сохатый приподнимает ногу, согнув в колене, стоя на трех, прислушивается. Еще выстрел… Здесь человек!.. И сохатый, приложив рога к спине, высоко поднимая ноги, мчится вдоль гребня…

Солнечный луч, пробив пелену тумана, заглядывает в маленькое окно избушки, золотым сиянием играет в пышных иссиня-черных волосах молодой женщины. Ольга, как во сне, лежит на спине с закрытыми глазами. Левая рука ее лежит на груди, правая, в пятнах запекшейся крови, свисает с нар. Величаво и строго бледное лицо золотоискательницы. И холодно. Неподвижно. Не оживить его теплым золотистым лучам. Ольга мертва.

Никита долго стоит у открытой двери избушки. За одну ночь он постарел лет на десять. Лицо его осунулось, глаза налиты горем. Аниску кое-как привел в чувство спиртом. Разложил костер, посадил возле него.

В руках Никиты лопата. Надо копать могилу. Но руки не поднимаются хоронить ее, Ольгу. Неужели ее больше нет? И Никита смотрит в раскрытую дверь, на залитое теплым солнечным сиянием такое дорогое и такое неподвижно-холодное лицо, и кажется ему, что все это только нелепый, дурной сон, что стоит только встряхнуться…

– Мама!.. Мама… – плача, вскрикивает задремавшая было у костра Аниска.

Никита оборачивается. Аниска смотрит на него большими испуганными глазами. Опустив голову, Никита делает несколько шагов от двери, останавливается, обеими руками поднимает лопату и медленно опускает ее на землю. Сил нет…

XXII

Они шли тайгою.

Никита, с ружьем и большим рюкзаком за плечами, шагал впереди. Сзади, понуро опустив голову, неслышно плелась Аниска. Иногда Никита оборачивался к ней, спрашивал о чем-нибудь. Она тихо отвечала, но не поднимала глаза. Глаза у нее то и дело наполнялись слезами.

На третий день Аниска начала все чаще задавать вопросы. Никита хмурился и часто отвечал невпопад. Временами он останавливался, смотрел на компас и с недоумением озирался по сторонам. Уже давно бы пора быть Спасскому займищу. На исходе были продукты. Даже в расчете на более медленный путь с Аниской Никита взял продуктов только на трое суток.

В колебаниях и сомнениях прошел еще один день. Вечером, у костра, Аниска спросила Никиту, почему он не ест. Никита объяснил, что у него болит живот и ему нужно воздержаться от еды, иначе он совсем захворает. На следующий день, в обед, Аниска съела маленький кусочек мяса, а ломтик черствого хлеба оставила нетронутым и стала пить один кипяток.

– Почему хлеб не съела? – спросил Никита.

– У меня живот болит… очень болит… очень… – ответила Аниска скороговоркой.

– А-а… тогда поешь сухарей. Когда болит в животе, всегда сухари нужно есть, – сказал Никита и начал развязывать заплечный мешок.

– И тебе надо есть сухари. У тебя ведь тоже болит живот?

– Нет, Аниса, большим нельзя. Сухари только маленьким помогают.

Аниска метнула на Никиту недоверчивый взгляд.

– Аниса, ты хотела бы учиться на горного техника? – спросил Никита, чтобы переменить разговор.

– Хотела бы… Мама еще говорила, чтобы я училась хорошо. Но как теперь я буду учиться? Где мне жить? Мамы нет… – голос у Аниски дрогнул, и она готова была расплакаться.

– Ты будешь учиться, Аниса! – уверил Никита. – Ты будешь горным техником! – Он привлек Аниску к себе, обнял за плечи, сказал: – Ты будешь жить у меня… как дочь.

– Правда?.. И ты никогда, никогда не бросишь меня?

– Нет, никогда.

– А если у тебя будут другие дочери?

– Ты будешь у меня самой любимой.

Аниска прильнула к Никите и заплакала навзрыд. Почему она плакала, Никита не знал. Кто может понять детское сердце?

В этот день они переговорили о многом. Никита рассказывал о жизни в большом городе, куда он поедет вместе с Аниской, когда она окончит школу. Аниска внимательно слушала. В жизни так много неизведанного, интересного!

Утром на шестые сутки Аниска поднялась, наперекор слабости, бодро. Но уже через час стала уставать. Щеки у девочки заметно опали, глаза увеличились, а под глазами появились синие пятна. Никита уже ничего не ел двое суток. Аниска вечером накануне съела последний сухарь. И, как назло, Никита не встретил за эти дни ни одной белки. Кедрач в этих местах оказался неурожайным, и белки, видимо, перекочевали в другие места.

Все медленнее шли они, голодные, обессиленные, шли молча, с угрюмыми лицами, думая о том, что заблудились в тайге, но не высказывая вслух своих опасений.

К вечеру этого дня, когда они вышли на знакомую гарь и в третий раз увидели перед собой голые склоны лысой горы, Никита окончательно убедился, что последние два дня пути пропали даром. Он вынул из кармана компас, задумчиво повертел его в руках. Стрелка, словно влюбленная в лысую гору, опять показывала на нее. С досады он трахнул о ствол слоновую штучку, дорогой подарок отца, и тут только пришло в голову; «Да ведь это гора магнитного железа!»

А через час ударил снежный буран. Тайга заревела, как тысячи разъяренных зверей. Тяжелые, черные с белесыми обводьями тучи закрывали хребет, поползли над тайгой, задевая вершины деревьев. Зашумел, застонал хвойный лес. Разыгрывалась буря.

Никита взял за руку Аниску и двинулся в сгущавшийся сумрак быстро наступавшей ночи. Останавливаться нельзя. Согреться негде и нечем – все спички израсходованы. Надо идти. Остановишься – смерть.

Аниска совсем выбилась из сил, тяжело висела на руке Никиты, шептала побелевшими губами:

– Дядя Никита… может, остановимся?.. Сядем?..

– Нет, Аниса, нельзя… Нельзя!.. Замерзнем!.. Надо идти!

А буря ревела. Стонали деревья. Что-то белое кружилось в воздухе. Это белое становилось густым и обильным… Снег? Снег!

Тягостно, безнадежно-тоскливо на душе у Никиты. Желание – только бы идти, только бы двигаться – сильнее всех желаний, но оно невыполнимо. Аниска опять залепетала, словно в бреду:

– Дядя… Дядя!.. Не надо… сядем, я спать хочу!.. Спать… – И упала.

«Неужели все кончено?» – думал Никита, вставая на колени перед Аниской. Он попытался поднять ее на руки и не смог. Ноги задрожали от слабости, и он опустился с ней рядом на леденеющую землю. А кругом снежный буран. Тайга побелела от снега.

Отдышавшись немного, Никита поднялся на ноги, стал искать место, где можно бы укрыться от пронизывающего ветра. Шагах в двадцати нашел выскорь огромного, вывернутого бурей с корнем дерева. Сюда, надрываясь из последних сил, перетащил он Аниску.

Когда Никита очнулся, было светло и тихо. Буран прекратился. Но в какую пору он так завалил снегом тайгу?.. Аниска спала на груди у Никиты, согретая его телом, и грела его. Не чувствовалось больше ни голода, ни озноба, ни желания двигаться – все чувства притупились. Тело просило только покоя, полной неподвижности, сна…

«Но что это так трещит?» Никита всматривался в незнакомую мутную местность и ничего не видел, но слышал настоящий тяжелый треск.

Треск и шум стояли долго. И вдруг совсем где-то близко залаяли собаки. «Надо встать. Подняться во что бы то ни стало!» – прошло где-то в сознании, и Никита, все еще оставаясь неподвижным, прислушивался к этому шуму. И Никита, словно сбрасывая с себя какую-то тяжесть, порывисто приподнялся.

Аниска не могла встать. Ее бледные губы прошептали: «Дядя Никита…» – а головка снова упала к нему на колени.

Чувствуя прилив сил, Никита встал, укрыл Аниску своею тужуркой и, пошатываясь, пошел. Шагах в ста от того места, где они лежали под выскорью, виднелись косые огромные следы медведя. А собачий лай удалялся все дальше.

Осматривая внимательно местность, Никита узнал хребет близ Спасского займища, у подножия которого была пасека Павла Зиновьевича. Здесь горный техник бывал частенько.

Кто может понять, какую радость приносит обреченным спасение!..

Вернувшись к Аниске, Никита увидел, что она умирает. Никита не знал, что делать. Бледные губы девочки беззвучно шевелились и хранили на себе неисчезающую, какую-то таинственную, сладкую улыбку. Словно смерть, которая уже обнимала ее, была ей мила и долгожданна.

Ружье, френч, сумку – все, что составляло груз, Никита снял и бросил. В сорочке, без шапки, подняв на руки Аниску, он побрел к пасеке снежной целиной.

Белая земля качалась, разлапистые ветви хвои с глыбами снега на них прыгали и вырастали в уродливые фигуры, но он шел. Спотыкался, роняя Аниску, снова поднимал, падал и шел. И дошел ли он или дополз – он потом не мог вспомнить. Пасечник Павел Зиновьевич впоследствии рассказывал, что первые слова Никиты Корнеева, когда он перевалился грудью через порог их дома, были: «Горячее с сахаром!.. Она еще жива!»

Никита лежал без сознания. Его лихорадило, бросало то в жар, то в озноб. Он бредил Ольгой, Аниской, тайгой и видениями той страшной ночи, когда умирала Ольга. Восемь суток он жил угаром и бредом небытия.

На девятые сутки жар спал. Никита попросил пить. К нему протянулась детская рука и подала в граненом стакане воду. Увидев Анискину руку, он избавился от кошмарных видений.

– Аниса!.. Ты! Ты жива!.. Аниса!.. – проговорил он еле слышно, сухими потрескавшимися губами.

Она сидела у постели. Наклонившись к Никите, припала щекою к его лицу.

– Теперь ночь, Аниса?

– Ночь… Скоро будет светать.

– А-а… А давно со мною так плохо?

– Девять дней…

– Девять? – И, подняв сухие, страшно исхудавшие руки, положив их на плечи Аниски, Никита опять забылся сном. Засыпая, он слышал, как нашептывала Аниска:

– Хорошо будет!.. Хорошо, хорошо!.. Ты спишь, дядя?.. Спишь?

Он отвечал, что не спит, слышит, а уже не понимал, о чем говорила Аниска.

Через три дня Никита поднялся с постели худой, с заострившимся носом и ввалившимися щеками. И спустя еще два дня вьючно, на четырех лошадях, они с Аниской уезжали из тайги в сопровождении доброго пасечника Павла Зиновьевича. Провожая их, жена пасечника Авдотья Ивановна отозвала Корнеева в сторону и тихо заговорила с ним. Заметив это, пасечник, запрягавший лошадей, сказал:

– Неймется же тебе, Авдотья! Слово даю – ни одной рюмки не выпью в Белой Елани!.. Ну, разве которая мимоходом попадет.

– А, ну тебя! – отмахнулась Авдотья Ивановна. – Мне что? Трескай! Только опять потеряешь шубу. – И к Никите: – Ты уж, Никита Андреич, не бросай Анису! Может, оставишь нам? Трех чужих выходила на своем веку… Не желаешь? Ну, смотри! Какая красивая девочка. И умная. Она ведь не отходила от тебя ни днем ни ночью. Я, бывало, подкрадусь к дверям, загляну в щель, в горницу – что, думаю, она там делает? А она встанет на колени у постели и обтирает тебе лицо мокрым полотенцем. А то молоком с ложечки поить начнет. Ты ведь, Никита Андреич, все больше без памяти был. Чу́дная девочка! Может быть, тебя и спасла-то ее забота…

ЭПИЛОГ

Прошло восемь лет. То, что довелось пережить Никите Корнееву и маленькой золотоискательнице Аниске в дебрях среднеенисейской тайги, заслонили в памяти тысячи спокойных и безмятежных дней.

Снова была весна…

Забавно поднималось солнце. Яркое, теплое, с бледно-розовым кольцом вокруг. А на лазури небесной – ни единой тучки. Мужики останавливались в улице Курагиной и, почесывая в затылках, наблюдали за причудой солнца.

– К худу или к добру оно так играет, Матвей Гордеич?

Матвей Гордеич сощурился, приставив ко лбу ладонь козырьком, пояснил:

– Не должно, Митрофан Ильич. Солнышко, паря, к худу знаков не подает. – И, довольный таким определением, сморкнулся на обе стороны.

По площади мимо клуба шел в райисполком Трифон Аркадьевич Хлопов. Трифон Аркадьевич в новых сапогах и в порядочно потертой кожаной тужурке. Он тоже наблюдал за солнцем. И весьма остался доволен необычным явлением.

Войдя в подведомственное ему заведение, остановился посредине ограды, крикнул:

– Василь Кузьмич!

– Здеся!

– Где ты? А ну, вылазь!..

Из главного корпуса конюшни вышел, отряхивая на ходу сенную труху с шабура, Василий Кузьмич. Много лет тому назад борода у Василия Кузьмича была черная, а теперь совсем белая.

– Кхе!.. Доброе утро, Трифон Аркадьич!

– Ну-с, доброго здравия, Василь Кузьмич! Меня не спрашивали?

– Да нет еще. Не проснулись. – Василий Кузьмич отметил хорошее настроение у Трифона Аркадьевича, а потому и чувствовал себя более свободно. Расправил плечи, важно выставив ногу вперед, держал себя на подобающей высоте.

– М-да. Ты как думаешь, по какой такой причине я тебя вызвал?

Василий Кузьмич зажмурил правый глаз.

– Кхе!.. У вас ить, Трифон Аркадьич, причину наперед узнать трудно. Вы человек, некоторым манером, ученый и, стал быть, слова ваши, это самое дело, в тонком понятии разуметь надо…

Речь Василия Кузьмича по-прежнему отличалась длиннотами и неясным смыслом. Однако Трифон Аркадьевич был весьма польщен ею. Он разгладил рыжие усы, поправил форменную фуражку и застегнул все пуговицы на тужурке.

– М-да. Василь Кузьмич, я имею тебе сообщить… Видишь солнце в кругу? Значит, это…

Но не успел Трифон Аркадьевич изложить, что бы это значило, как в ограду конюшни райисполкома легкой рысью на вороном коне въехала всадница. Синеглазая, в легком плаще, с открытой головой, она взглянула на Василия Кузьмича и Трифона Аркадьевича, проворно спешилась и, поддерживая ретивого скакуна за недоуздок, подошла к Трифону Аркадьевичу.

– Здравствуйте, Трифон Аркадьевич, – сказала она мягким певучим голосом. Трифон Аркадьевич вздрогнул, присмотрелся. – Разрешите мне, – продолжала девушка, – оставить на часок своего вороного у вас на конюшне?

Поседевший за много лет, ссутулившийся Трифон Аркадьевич не сразу ответил всаднице. Когда-то давно-давно приходилось слышать такой же певучий голос. Но это было так давно!..

– М-да. А вы издалека? – спросил он хмурясь.

– Я? Из тайги, – ответила синеглазая. – С прииска Сафьянового. Да вы разве меня не узнаете, Трифон Аркадьевич?

Трифон Аркадьевич смотрел и глазам своим не верил. Неужели это та самая девчурка? Она не похожа на Ольгу внешним обликом. Но она такая же быстроглазая, как и Ольга. Такая же проворная, веселая, порывистая… И эти ее васильковые глаза, и русые пышные, вьющиеся волосы. Но как же она выросла! Сколько же ей лет? Восемнадцать, двадцать?

– Вот оно что!.. – Трифон Аркадьевич удивлен. – Да разве тебя узнаешь, Аниса? Сколько лет прошло! Сколько лет!.. А какая ты стала ладная! Тебе уж, поди, двадцать?

– Двадцать первый, – ответила Аниса и улыбнулась. – А вы постарели, Трифон Аркадьевич, сильно постарели! Как вы живете?

– Да так, живем… – вяло ответил Трифон Аркадьевич и спросил: – А ты все на прииске, у Никиты Андреича?

– Работаю там. Первый год.

– Тайгу любишь, значит… Материнская кровь… И что же ты – приискательница?

– Горный техник.

Трифон Аркадьевич только покачал головою.

Аниса ушла, а Трифон Аркадьевич все еще стоял у коновязи, ссутулившись, и смотрел в землю. Темная тень, образовав скорбную складку у его губ, долго держалась на его лице. Аниса, дочь золотоискательницы Ольги, напомнила ему печальную историю…

Василь Кузьмич заметил эту внезапную перемену на лице управляющего конюшней и робко откашлянулся.

– А вы что-то приуныли, Трифон Аркадьевич. Кхе… Али болезненность какую почувствовали?

– Почувствовал… М-да… Да нет, я здоров, – ответил Трифон Аркадьевич, переступая с ноги на ногу. – Помнишь, Василь Кузьмич, в двадцать третьем году весною я отвез на фельдъегеревских племянницу в Белую Елань?

– Ольгу-то? А как же! Помню. Так оно и было.

Трифон Аркадьевич закурил и через продолжительное время повторил изречение Василия Кузьмича:

– Так оно и было. М-да-а. Я отправил ее в тайгу!.. Да лучше бы я законопатил себя в стену на все эти годы! Не понимал я Ольгу, не понимал…

– Эвон как! – Василий Кузьмич мотнул головою и задумался над важными словами Трифона Аркадьевича.

– Жаль мне Ольгу, Василь Кузьмич! Ох, как жаль! Вот уже сколько лет прошло, а я ее вспоминаю каждый божий день. Поехал бы я с ней тогда, может, и теперь жила бы.

– Знамо дело.

– М-да… А дочка-то ее, видал, какова? В Ольгу удалась. Такая же проворная. Горный техник! М-да-а…

Трифон Аркадьевич замолк. Отвернулся и потихоньку пошел из ограды. Он тихо шел по улице, забыв обо всем. Мягкая старческая улыбка разогнала скорбные морщины на лице Трифона Аркадьевича. «Круг… полный круг жизнь обернула», – думал он.