Начало августа выдалось знойным, солнце палило нещадно. Листва на деревьях, дожидаясь живительного дождя, скукожилась, а трава, растущая клочковато, неровно, словно нестриженые усы, вся взъерошенная порывами ветра, – пожухла и выглядела примято. Облегчение от духоты наступало только по вечерам, когда с Волги тянуло свежестью.

Подполковник Владимир Оскарович Каппель подошел к окну и широко распахнул его, впуская в избу вечернюю прохладу.

– Душно тут у вас, – посмотрел он на хозяйку, дородную женщину в длинном сарафане.

– Это ненадолго. Лету конец. Скоро дожди зарядят. Может, квасу желаете? Так я сейчас принесу.

– Не нужно…

В коридоре простучали тяжелые сапоги, и в избу вошел высокий человек в гимнастерке. Это был молодой высокий белокурый серб, перешедший на сторону подполковника Каппеля минувшей ночью. По-русски он говорил хорошо, с едва заметным акцентом.

– Присаживайтесь, – и когда тот присел на крепкий, выкрашенный в зеленую краску табурет, спросил: – Как обстоят дела у красных в Казани? Много штыков?

– Около шести тысяч красноармейцев, но есть еще и рабочие отряды. В сербском батальоне под командование майора Матни Благотича[98] около трехсот человек.

– Немало, – сдержанно заметил подполковник.

– Мне удалось переговорить с майором Благотичем, он сказал, что они сразу перейдут на вашу сторону, как только вы начнете наступление.

– Где размещается сербский батальон?

– В самом Казанском кремле.

– Так… Какие там есть еще соединения?

– Хорошо подготовленный латышский полк, именно он окажет самое упорное сопротивление.

– Кому подчиняются казанские формирования?

– Они находятся под руководством командующего Восточным фронтом Вацетиса[99].

– Сколько орудий в Казани?

– Около тридцати.

– Немало…

– Еще у красных два бронепоезда, шесть пароходов с орудиями и два аэроплана.

Ситуация складывалась сложная. После падения Симбирска мнения офицеров о дальнейшем продвижении Народной армии разделились. Значительная часть предлагала двигаться в Саратов, навстречу Донской армии Петра Краснова, чтобы, соединившись с ними, общими силами освобождать юг России. Другая часть предлагала идти на Казань, где к приходу белых уже подготовили восстание. Взяв город, можно было пополнить боевые части мобилизованными из числа горожан, запастись боеприпасами и продовольствием, а дальше двигаться на Москву через Нижний Новгород.

Зная строптивый характер Владимира Оскаровича, командующий Народный армией полковник Чечек[100], запретил подполковнику Каппелю идти на Казань, самое большее, что он может предпринять, так это выйти к устью Камы, продемонстрировать свои силы и вернуться в Самару, откуда следовало идти на Саратов.

Права на ошибку у Владимира Оскаровича не было, а потому он вновь и вновь расспрашивал перебежчиков и разведчиков о позициях красных, об их оборонительных рубежах, наносил полученные данные на карту и пытался выявить наиболее слабое место в их порядках.

Была еще одна причина, почему подполковник Каппель решил идти именно на Казань, – в Казани находился золотой запас Российской империи. Его следовало взять и переправить в безопасное место, где он послужит дальнейшему финансированию Белого движения и значительно обескровит красных, а это может поспособствовать их поражению.

Большевики тоже не дремлют. Подполковник Каппель уже знал, что по распоряжению Владимира Ленина главный комиссар Народного банка республики Тихон Попов предписал Казанскому отделению Госбанка готовиться к эвакуации. А неделю назад в Казань из Нижнего Новгорода подъехала группа во главе с Андрушкевичем, у которой в распоряжении было несколько снаряженных барж и пароходов. Предстояло вывезти восемьдесят тысяч пудов золота, а также всевозможные ювелирные ценности, кредитные знаки, золото, платину, серебро, бриллианты и изумруды. Владимиру Оскаровичу уже доложили, что большевики в срочном порядке прокладывают трамвайные пути от банка до пристани для перевозки золотого запаса. Готовился гужевой и автомобильный транспорт. Для охраны золота в пути сформировали специально подготовленный отряд. А в самом Государственном банке уже укладывали слитки золота в укрепленные ящики и упаковки. Работа шла день и ночь, большевикам нужно было каких-то полтора дня, чтобы загрузить золото и вывезти его из Казани. Допустить этого нельзя, а, следовательно, наступать на Казань нужно уже завтра и взять ее предстояло как можно скорее. Хорошо, что его собственные интересы всецело соответствовали взглядам чехов, стремившихся через волжское направление как можно быстрее выбраться на запад. По общему плану, наступать на Казань они должны были с Любимовской пристани, куда уже подошли Самарские отряды Народной армии.

– Как только мы подойдем к городу, батальон майора Благотича должен ударить в тыл латышам и смешать их боевые порядки.

– Передам, – с готовностью отозвался серб. – Разрешите исполнять.

– Ступай. Очень на тебя рассчитываю.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОД ПРИКРЫТИЕМ ТЯЖЕЛЫХ ОРУДИЙ, расстреливавших с высокого берега Волги военный гарнизон Казанского кремля, подполковник Каппель форсировал на кораблях Волгу и стал спешно продвигаться к Казани.

Одновременно с первыми артиллерийскими залпами город принялись штурмовать белочехи. Самарская пароходная флотилия, выгрузившись у стен Кремля при поддержке корабельных орудий, устремилась на приступ крепости.

ДЕСАНТ ПОДПОЛКОВНИКА ВЛАДИМИРА КАППЕЛЯ, НАТОЛКНУВШИСЬ НА ПЛОТНЫЙ ВСТРЕЧНЫЙ ОГОНЬ, ВЫНУЖДЕН БЫЛ ОТСТУПИТЬ. На какое-то время в Казани установилась гнетущая тишина, какая нередко бывает перед грядущим сражением. Обоим противоборствующим сторонам было ясно: безмолвие не затянется.

У здания Губернского комитета, где расположился штаб Красной Армии чехословацкого фронта, собирались вооруженные рабочие отряды. Получив инструкции, они расходились по своим позициям.

Латышский полк, составляющий сердцевину обороны, занял позиции на пристани, где ожидалась высадка десанта основных сил подполковника Каппеля, а также в районе штаба фронта.

Командующий фронта Иоаким Вацетис, наконец, дозвонился до комиссара Андрушкевича и сообщил, смягчая речь латышским акцентом:

– Я только что подписал Акт, по которому вы получите золото в банке. Курьер вам доставит документ с минуты на минуту. Как обстоят дела с трамвайными путями?

– Трамвайную дорогу мы построили, но все золото вывезти не сумеем, – отвечал комиссар Андрушкевич, – пристань уже под белыми. Попробуем вывезти хотя бы часть.

– Наша агентура у белых сообщает, что штурмовать Казань будут сегодня! Берите все, что у вас есть под рукой: повозки, автомобили… Но постарайтесь вывезти все золото! Сколько у вас грузовиков?

– Четыре грузовика. Загрузим часть золота на них, надеюсь, что нам удастся оттеснить белочехов от города.

– Пусть грузовики уезжают в сторону Нижнего, в этом направлении белочехов, по нашим сведениям, не наблюдается.

В ОКНАХ БАНКА ГОРЕЛ СВЕТ, ОСВЕЩАЯ БЕЛЫЕ КОЛОННЫ ПЕРЕД ГЛАВНЫМ ВХОДОМ. Служащие банка не спали, большая часть из них находилась в хранилище – упаковывали золотые слитки в заготовленную тару.

Четыре грузовика подъехали прямо к центральному входу. Комиссар Андрушкевич выпрыгнул из кабины и зашагал к двери, заставив столпившихся красноармейцев потесниться. Прошел по длинному коридору, спустился в подвал, где сотрудники банка вытряхивали из прохудившихся мешков ювелирные украшения и запаковывали их в пакеты; золотые слитки складывали в крепко сколоченные ящики.

Управляющий банка Марьин находился здесь же, переходил от одной группы служащих к другой, крепко припадая на протез, и беспрестанно повторял:

– Поаккуратнее, пожалуйста, это вам не какие-то там придорожные камни, а золотой запас России! – Заметив вошедшего комиссара, слегка смутился и заковылял на встречу: – Сколько им говоришь, а они все за свое! Поэтому приходиться повышать голос. А так это не в моем характере.

– Сейчас все голос повышают, – успокоил Андрушкевич управляющего, – как говорится, не до сантиментов. У нас есть сведения, что белочехи будут штурмовать город уже сегодня. Мы должны взять столько золота, сколько уместится в наших машинах.

– А что в таком случае делать с остальным? – обескуражено спросил управляющий.

– Даже не знаю… В карманы его не рассуешь. Мы будем делать все возможное, чтобы белочехи не заняли город.

– Товарищ комиссар, – сказал красноармеец, стоявший на страже, – к вам пришел вестовой, просит разрешения войти.

– Пусть заходит.

В помещение хранилища вошел совсем молодой красноармеец и взволнованно проговорил:

– Товарищ комиссар, меня отправили к вам. Белогвардейцы высадились на болотистом берегу Волги. Расстреляли наши отряды, сейчас идут бои за деревни Малые и Большие Отары. Нашим отрядам не устоять, и сейчас они отходят к Казани. Просили вас как можно быстрее загружаться и выезжать из города.

– Вестовой, передайте дружинникам мой приказ: пусть приходят в хранилище и загружают ящики с золотом, – велел комиссар. – У нас людей не хватает!

Красноармеец мгновенно выскочил.

– Сколько килограммов в ящиках?

Управляющий банка неопределенно пожал плечами.

– Видите ли, привезенная тара совершенно разная, есть большие ящики, а есть и маленькие. Вот в этом ящике пятьдесят килограммов золота, – показал он на тару, сколоченную из крепких широких досок. – А вот здесь будет тридцать пять. Количество килограммов золота в ящике мы написали сверху мелом… А также в каждом ящике имеются сопроводительные документы, но мы запаковали еще не все золото.

– И когда вы управитесь?

– Работы еще на неделю. Ведь нужно составить опись, а еще произвести точную оценку.

– Боюсь, что у нас с вами нет столько времени.

Подошли дружинники. Большая их часть – рабочие предприятий, привлеченные к защите города какую-то неделю назад. Многие из них ни разу не держали в руках оружие, и сейчас винтовки за их плечами болтались на длинных ремнях, отчего они сами выглядели откровенно нелепо. Пытаясь подавить смесь удивления и восторга, дружинники с серьезным видом взирали на золото, сложенное вдоль стен, по углам и в центре помещения в большие неаккуратные кучи.

– Ну, чего глазеем? – бодро поинтересовался комиссар. – Ошалели от такой красоты? Это всего лишь золото, товарищи! Было буржуйское, а теперь оно наше с вами! Рабочих и крестьян. Взяли каждый ящик по двое и потащили к машине. Да смотрите, не растеряйте по дороге, оно еще вашим детям и внукам пригодится, когда мы коммунизм строить начнем.

Дружно, без дальнейшего понукания, дружинники подошли к ящикам и, бережно приподняв их, понесли к выходу. Таких тяжелых ящиков на своем веку рабочие перетаскали немало, вот только их содержимое значительно отличалось от того, что переносили прежде.

– Держи с той стороны, – сказал комиссар молодому пареньку, у которого за спиной болталась трехлинейка, мешавшая ему при каждом движении. Подогнать ремень винтовки к плечам он не догадался, а подсказать было некому.

Взявшись поудобнее, они понесли ящик к выходу, а дальше наверх по гранитным ступеням.

Неожиданно со стороны Кремля громко бабахнула пушка, за ней еще одна, столь же грозно и басовито, и вдруг длинно застрочила пулеметная очередь. Со стороны пристани послышалась интенсивная стрельба, – там уже завязался самый настоящий бой.

Затолкали ящик вместе с другими в грузовик, выбрав для него место у самого борта.

Подошло еще около двадцати дружинников, и низкорослый, но крепкий сорокалетний мужик, отбросив всякие формальности о представлении, сообщил Андрушкевичу:

– Что нам-то делать, товарищ комиссар? Нас сюда прислал… как его там… Фамилия у него не русская, но начальник большой.

– Товарищ Вацетис?

– Он самый! – обрадованно воскликнул дружинник.

– Спускайтесь в хранилище! – распорядился Андрушкевич. – Тащите оттуда золото и складывайте на машины.

На гнедом высоком жеребце прискакал вестовой, лихо спешился и подскочил к комиссару, вскинув руку к фуражке:

– Разрешите доложить, товарищ комиссар!

– Докладывай.

– Чехи, приблизительно численностью около четырех рот, наступают с юга, сейчас они двигаются к деревне Поповке. С Волги к Казани идет речная флотилия и уже обстреляла пристани артиллерийским огнем. Просили передать, чтобы вы не задерживались!

Жеребец стоял беспокойно, перебирая длинными сильными ногами, и без конца косил глазом на хозяина, как если бы прислушивался к разговору.

– Сколько у нас времени?

– Сказали, что не более трех часов. Разрешите остаться с вами?

– Как тебя звать-то?

– Федор.

– Можешь не возвращаться, Федор. Оставайся и присматривай за ящиками.

Загрузка ящиков с золотом продолжалась под грохот артиллерийской пальбы. Громыхание, принесенное с Волги сильными порывами ветра, то накатывало нарастающим гулом, то вдруг неожиданно отступало. И тогда казалось, что сражение идет где-то далеко за рекой. Но вскоре вновь возвращалось недалекими разрывами.

Водитель, худощавый долговязый дядька лет пятидесяти, стоял в стороне и хищно затягивался ядреным табачком. Когда в кузов загрузили двадцать пятидесятикилограммовых ящиков, он швырнул окурок под ноги и подошел к Андрушкевичу.

– Товарищ комиссар, больше не нужно. Не доедем. Резина на машине вся в заплатках, едва держит. Если в дороге прохудится, что тогда делать будем? Каюк!

На трех остальных машинах продолжалась погрузка. Груженые ящики уже поднялись на три ряда. Водители и красноармейцы, взобравшись на самый верх, умело растаскивали ящики по сторонам, чтобы равномерно распределить нагрузку на колеса.

– Хорошо, езжай, – согласился комиссар. – Главное, выбраться из города, а там и до своих недалеко. Сумеешь?

– Постараюсь.

Подозвав к себе четырех красноармейцев, сказал:

– Даю тебе в охрану этих хлопцев. А вы, – повернулся он к красноармейцам, прибавив в голос строгости, – постарайтесь остаться в живых и довезти золото до Советской власти. Загружайтесь!

Встав на колесо, молодые бойцы быстро перелезли через борт и устроились прямо на ящиках с золотом.

– Давай, трогай! – разрешил комиссар.

Грузовик затарахтел, пыхнул клубами черного дыма и, дребезжа железом, тронулся по рытвинам, поднимая за собой непрозрачную завесу из смеси черного дыма и пыли.

– Постойте! Куда! – бросился навстречу машине служащий банка.

– Ты чего под машину бросаешься?! – оторопел комиссар Андрушкевич. – Жить надоело? А если бы водитель не притормозил, что тогда?

– Я финансовый контролер Доброхотов, я уже двадцать лет в банке служу, у меня всегда порядок был. Прошу подписать документик, господин… товарищ комиссар. Деньги счет любят. Все подсчитано. А то придет другая власть и спросит, куда деньги подевал, а я им расписку покажу.

– Нет, здесь другой власти, кроме как Советской, – возразил Андрушкевич. – Не будет более!

– Товарищ комиссар, отчетность должна быть, – взмолился финансовый контролер.

– Давай свою бумагу. В какую сумму вы оцениваете загруженное золото?

– На четырнадцать миллионов золотом, – уверенно отвечал финансовый контролер.

– Немало, – вытащив из кармана огрызок химического карандаша, комиссар обильно послюнявил серый грифель и крупными буквами расписался в Акте. – Держи, и смотри не потеряй!

Машина тронулась под громыхание артиллерийских разрывов и заколесила по улице в сторону Нижневолжского тракта.

Пока возле банка спешно продолжали грузить золото, ситуация на окраинах города ухудшилась. Пришло сообщение, что полыхнуло контрреволюционное восстание, которое возглавили офицеры Генерального штаба фронта. Зная о планах большевиков, заговорщики расстреливали командиров подразделений, объединялись в отряды и устраивали засады.

Воспользовавшись замешательством защитников города, отряды Каппеля овладели хорошо укрепленными Каргопольскими казармами и, не задерживаясь, двинулся на Суконную слободу, откуда шла прямая дорога на Кремль. Подполковнику Владимиру Каппелю противостояли рабочие отряды. Растянувшись в цепь, они открыли плотный огонь по наступающим. Длинно и отовсюду трещали пулеметы и громко, сотрясая и переворачивая земные пласты, разрывались тяжелые корабельные снаряды с речной флотилии. Рабочим долго не продержаться, их сомнут. Весь вопрос во времени, когда это случится: может, через час, а то и два часа повезет продержаться. До утра им точно не выстоять.

– Все, загрузка закончена! – объявил Андрушкевич. – Через час белогвардейцы могут быть уже здесь!

Захлопали закрываемые борта. В кузовах расселись красноармейцы, вместившись между ящиками, и взяли на изготовку винтовки. Путь к тракту уже мог быть отрезан белочехами, следовало готовиться к худшему.

– Распишитесь в Актах, – требовал финансовый контролер, стараясь перекричать грохотание разрывов. – Я понимаю, что идет война, но есть же отчетность, бюрократия, как же без этого?

Из кладовых тяжелой поступью вышел управляющий банка, опираясь на черную трость. Целый день простоял на ногах, оставалось только удивляться, откуда у него силы, а ведь уже давно не молодой. На его сухощавом лице застыла печальная дума. Банк, которому он отдал большую часть жизни, сделался лакомым куском для противоборствующих сторон. Совершенно неведомо, как сложится судьба золотого резерва России: или оно станет крепким основанием государства для его дальнейшего развития, или будет разграблено и растаскано многочисленными бандами, выдавшими себя за «истинную» власть.

Расписавшись на клочках бумаги, комиссар Андрушкевич протянул их Доброхотову

– Заберу расписку обратно, когда верну вам золото.

– Это вам как будет угодно, – с заметным облегчением произнес контролер.

У входа в банк стояли немногие сотрудники. Управляющего банком среди них уже не было. Наблюдать за тем, как отъезжают грузовики с золотом, которое он обязан был уберечь, ему оказалось нелегко.

Сумбурная винтовочная стрельба звучала все ближе, все отчетливее. Десант Каппеля сумел пробить брешь в обороне рабочих и теперь просачивался к кремлевской возвышенности.

Сев в кабину грузовика, Андрушкевич громко хлопнул дверцей и проговорил:

– Я, конечно, не верующий, но очень бы хотелось верить, что в этот раз Бог будет на нашей стороне. Трогай![101]

БИТВА ЗА КАЗАНЬ ПРОДОЛЖАЛАСЬ ЕЩЕ ДВА ДНЯ. Это была самая настоящая преисподняя из грохота пушек, винтовочных выстрелов и огня, который свирепствовал повсюду. Куда ни глянь, везде валялись обломки зданий, куски крепостной стены и прочие останки почти тысячелетней истории города.

Красные войска ушли из Камы по реке Вятке. Пятый Латышский полк, прикрывавший отступление красноармейцев, после выполнения задачи в полном составе сдался в плен. По решению трибунала, сдавшиеся как интервенты были приговорены к расстрелу. Приговор исполнили в тот же день у кремлевской стены.

Последующие несколько дней военная контрразведка Белой гвардии выявляла сторонников Советской власти, и в первые сутки было арестовано и после короткого допроса расстреляно около тысячи человек, немногим меньше было приговорено во второй день. Особенно досталось рабочим кварталам, оказавшим белогвардейцам наиболее ожесточенное сопротивление. Расстрелять могли за мозолистые руки или недобрый взгляд. Белогвардейцы ходили по квартирам и, обнаружив оружие или следы пороха на руках, одежде, тут же расстреливали во дворе.

Карательные меры продолжались еще неделю. На Волге стояли «баржи смерти»[102], в которых содержали арестованных. Город присмирел. Выжидал. Но вместе с пришедшей властью вернулись прежние порядки, казалось бы, уже изжившие себя. Женщины оделись в нарядные платья, припрятанные именно до этого дня; поменяли прически, а их ухоженные головы теперь украшали широкополые шляпки. Мужчины прогуливались в цилиндрах и с тростями, неуместными каких-то две недели назад. А в парках, прежде запустелых, вдруг заиграл вальс.

Открылись ресторации, где можно было отведать греческий ростбиф с гарниром или стерлядь на пару, а на десерт откушать крем-брюле. Как выяснилось, деньги у горожан водились, а потому, видно, чувствуя, что пришедшая власть здесь ненадолго, безмерно тратили все, что удалось скопить в минувшие годы.

Заработали магазины, в которых можно было купить дорогую ткань или костюм аглицкого покроя. В Русской Швейцарии закрутилось вдруг «чертовое колесо»[103], неделю назад, казалось, намертво застывшее. На какое-то время Казань вернулась в прошлое, где не было ни «белых», ни «красных», как не было и войны. И сейчас, памятуя о старом, город жил хлебосольно и беспечно.

На следующий день после взятия Казани подполковник Владимир Каппель в сопровождении группы офицеров и рядовых зашел в Казанский банк. Его встретили пустые коридоры, усыпанные бумагами и различного рода документами, до которых никому не было дела.

Лишь в некоторых комнатах, как если бы ничего не произошло, оставались служащие, занимаясь какими-то, как им казалось, важными банковскими делами.

Навстречу подполковнику Владимиру Каппелю вышел в дорогом черном костюме в белую полоску высокий, сухощавого сложения, одноногий мужчина, опиравшийся на изящную трость из черного коралла с золотым набалдашником. В его внешности не было ни удивления, ни страха, впрочем, не было и почтения.

– Чем обязан, господа? – сухо поинтересовался он.

– Мне нужен управляющий банка.

– Ян есть управляющий банка, статский советник Петр Александрович Марьин. А вы, позвольте узнать, кто?

– Я подполковник Владимир Оскарович Каппель.

– Весьма наслышан, – сдержанно произнес Петр Александрович. – Чем обязан?

– Мы бы хотели взглянуть на золотой запас России. Надеюсь, он в полной сохранности? Я хочу его забрать! – Увидев некоторое замешательство управляющего, усмехнулся: – Или мне предъявить… как его там большевики называют… мандат?

– Это золото принадлежит России, и я бы хотел его передать государству. И мне совершенно неважно как оно будет называться, «белое» или «красное». Главное, чтобы оно служило процветанию отечества.

– Именно этого я и желаю. Считайте, что я и есть представитель государства, наделенный особыми полномочиями. Я постараюсь обеспечить золотому запасу наибольшую безопасность. А то знаете, как оно бывает.

– Мне остается только вам поверить. Но я все равно не могу открыть вам хранилище.

– Вот как? – с любопытством посмотрел на управляющего Марьина подполковник Каппель. – Почему же?

– Потому что у меня только один ключ.

– А что, одного недостаточно? – хмыкнул Владимир Каппель.

– Как вы правильно отметили, недостаточно. По заведенному правилу все кладовые Казанского госбанка можно открыть только тремя ключами. Один ключ находится у меня, второй у контролера, ну а третий у кассира. У всех разные ключи, поэтому одного недостаточно.

– Значит, пригласим контролера и кассира, – мягко улыбнулся Каппель. – Ох, непросто с этой финансовой бюрократией. Надеюсь, у вас есть адреса, где они живут?

– Разумеется. Семен Борисович, – обратился управляющий к сопровождавшему его сотруднику. Знаете, где живут Доброхотов и Куколевский?

– Конечно, Петр Александрович, – охотно откликнулся служащий.

– Тогда, будьте любезны, позовите их в банк.

– А чтобы названным господам придать подобающую прыть, я предлагаю отправить в качестве сопровождения и двух моих солдат. – Строго глянув на двух рядовых, стоявших рядом, дружелюбно спросил: – Готовы послужить России, братцы?

– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – дружно прокричали солдаты.

– Тогда составьте компанию Семену Борисовичу. Вы не будете возражать? – ласково поинтересовался Каппель у сотрудника банка.

– Да разве я бы посмел? – хмуро буркнул банковский служащий.

– Вот и отлично! И побыстрее!

Ожидание не затянулось: через полчаса в сопровождении двух солдат подошли крепко перепуганные контролер и кассир.

– Господа, вы готовы помочь России? – прибавив в голос строгости, поинтересовался подполковник Каппель.

– Кому же служить, если не России? – ответил полнеющий господин лет сорока.

– Это хорошо, что вы правильно ответили, а то, знаете ли, ведь и расстрелять могут! Ну что вы так загрустили? Да пошутил я. Показывайте, где у вас тут хранилище размещается.

Зашагали по пустому гулкому коридору. Петр Александрович не торопился, а, собственно, и незачем. Набегался в предыдущие дни, да и какая в том радость распахивать хранилище!

– Знаю, что большевики тоже хотели вывезти золотой запас. Вот только у них не получилось. Уж слишком быстро мы продвигались к центру города.

– Вывезли только часть, – отвечал Марьин.

– Вот как… Вы не помните, сколько именно? – повернулся Каппель к управляющему.

– Вывозили на четырех грузовиках. Это будет приблизительно четырнадцать миллионов рублей золотом.

– Немало.

Подошли к бронированной двери хранилища, подле который стоял все тот же сухонький старичок, служивший еще при императорах. На двери сургучовые печати.

– Позвольте, я начну, – произнес управляющий. Вытащив из кармана длинный ключ, он вставил его в верхнюю замочную скважину и дважды провернул. – Ну а теперь ваше слово Порфирий Игнатьевич, – обратился Марьин к контролеру, заметно взволнованному.

Доброхотов дрогнувший рукой вставил ключ в замочную скважину и попытался провернуть.

– Что-то у меня не открывается… – Попытался вновь. Опять незадача! – Да что же это такое, – разнервничался он окончательно.

– Не торопитесь, Порфирий Игнатьевич, спокойнее, – постарался успокоить контролера управляющий. – Все как обычно.

– Даже не знаю, что со мной сделалось… – В толщине двери раздался щелчок. – Кажется, получилась, – с облегчением проговорил он, провернув ключ.

Третьим был кассир, полный дядька лет сорока, чье лицо, несмотря на прохладу в помещении, покрылось крупной испариной. Не удержавшись, струйка сорвалась с его крутого лба и залила глаза.

Некоторое время он не мог отыскать ключом замочную скважину, виновато посматривая на невозмутимого управляющего. Наконец, ключ дважды щелкнул, сообщив о том, что замок открылся.

– Теперь ваша очередь, Матвей Григорьевич, – сказал управляющий охраннику.

– Как скажете, Петр Александрович, – покосившись на подполковника Каппеля, произнес охранник. Прокрутив дважды большое колесо, вмонтированное в дверное металлическое полотно, он приоткрыл хранилище. – Пожалте, господа.

– Скажу вам, не самая надежная охрана, – заметил Каппель, глянув на старика.

– То же самое сказали и большевики…

– Не сомневаюсь.

– Матвей Григорьевич работает в банке уже сорок лет. Со своими обязанностями справлялся хорошо. Чего ж его увольнять?

– Видно, не так уж и хорошо, если большевики все-таки вывезли часть золота. – Посмотрев на своих солдат, распорядился: – Выводите деда из банка, закончилась его государева служба. А вы двое встаньте у входа и никого не впускайте.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

– Да как же это так… верой и правдой… на старости лет, – попытался воспротивиться старик, но, подталкиваемый белогвардейцем, обреченно потопал по коридору.

Прошли в верхнее хранилище. Заложив руки за спину, Владимир Каппель без эмоций прошел вдоль стеллажей, на которых было разложено золото. Останавливался порой, разглядывая ящики, сложенные друг на друга, после чего двигался дальше. Вдруг он остановился и поднял с пола небольшой золотой браслет, усеянный бриллиантами; осмотрел его со всех сторон и, неодобрительно покачав головой, произнес:

– Клеймо Вигстрема… Одного из мастеров фирмы Фаберже. Не думал, что столь изысканные вещи могут валяться на дороге, – аккуратно положил изделие на громоздкий металлический ящик.

– Хотелось бы мне, чтобы это украшение оказалось единственной потерей государственных золотых запасов.

Подполковник Каппель прошел до конца помещения и, развернувшись к управляющему, коротко резюмировал:

– Впечатляет. Пройдемте в нижнее хранилище. Надеюсь, что оно столь же богато?

Спустились на два пролета и, открыв бронированную дверь, вошли в огромный зал, заставленный в центре ящиками, которые были сколочены из крепких дубовых досок и в которых находились похожие на кирпичи десятикилограммовые слитки золота. Вдоль стен лежали друг на друге пузатые мешки из крепкой холщовой ткани, забитые золотыми монетами и слитками поменьше.

– Много. Я бы даже сказал, что очень много, – негромко произнес Каппель. Увиденное потрясло и его. – На какую сумму все это золото?

– Около миллиарда рублей золотом.

– На такую сумму можно отстроить половину России… Сейчас к вам подойдут особо уполномоченные Комитета Учредительного собрания Лебедев и Фортунатов, чтобы провести ревизию банка, – распорядился подполковник. – И поэтому нам потребуется ваша помощь.

Едва кивнув, управляющий Петр Марьин, отвечал:

– Можете быть спокойны. Я привлеку лучших специалистов.

– Через три дня я заберу золото и переправлю его в более безопасное место. А пока подготавливайте его к эвакуации.

– Одного вашего распоряжения недостаточно. Должно быть письменное распоряжение, – возразил управляющий.

– А вы молодец, Петр Александрович. Не каждый посмеет возражать. Тем более в нынешних условиях. Я это ценю. Будет вам письменное распоряжение.

ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ ИЗ САМАРЫ В КАЗАНЬ ПРИШЛО ДВА ПАРОХОДА. Они причалили к берегу и издали два продолжительных гудка, объявляя о прибытии. Часом позже из банка в сопровождении вооруженных офицеров Генерального штаба выехало десять грузовиков с золотом. Немного позади для усиления сопровождения следовала тачанка, запряженная двумя лошадьми, и волокла за собой полковую пушку.

Когда стало понятно, что из-за большого объема погрузка золотого запаса может затянуться, решили привлечь водителей трамваев. Под страхом расстрела их отконвоировали к банку, где уже стояли груженные золотом трамваи, и велели им свезти золото на пристань. Водители, осмотрев вагоны и шаткие трамвайные пути, неодобрительно покачали головами, а потом перекрестились и сели в кабины. Напоследок громким трескучим сигнальным звоном заставили сойти с рельсов солдат, вздумавших выкурить на них табачку. И потом аккуратно, неторопливо, чувствуя шаткость вагонов, водители устремились к устью Казанки.

– Владимир Оскарович, разрешите мне последовать в Самару вместе с золотым запасом.

– Голубчик мой, Петр Александрович, в этом нет никакой нужды, – устало произнес подполковник Каппель. – Груз охраняют офицеры Генерального штаба. Эти черти лучше умрут, чем отдадут золото большевикам… Или кому бы то ни было другому.

– Я не могу поступить иначе, это моя обязанность как управляющего Государственным банком. Судьба российского золота – это моя собственная судьба. Я находился при золотом запасе России еще при императоре Николае Втором, оберегал золото при большевиках, хотел бы сопровождать его и сейчас. Извините меня за цинизм, правители империи приходят и уходят, а интересы России всегда остаются неизменными – быть великой державой. И золотой запас поможет ей стать такой же великой, каковой она была и в прежние столетия.

– Это не цинизм, дорогой мой Петр Александрович, скорее всего, это высшая степень патриотизма. Во всяком случае, я так не умею. Езжайте, что с вами поделаешь! И да сохранит вас Бог!

Поблагодарив, управляющий Петр Марьин поднял с земли кожаный саквояж и неловко захромал с тростью в сторону парохода, слегка покачивающегося на волнах.

К ночи погрузка золотого запаса была завершена. Два парохода, вместившие в себя драгоценностей[104] на сумму более шестисот пятидесяти миллионов рублей, заметно просели. И после трех продолжительных гудков плавно под марш «Прощание славянки» отчалили от пристани.

ПОДПОЛКОВНИК КАППЕЛЬ РАЗМЕСТИЛСЯ В ГУБЕРНАТОРСКОМ ДВОРЦЕ, где какой-то год назад проживал последней губернатор Казанской губернии Петр Михайлович Боярский[105], прослуживший на этом посту трудных четыре года. После прихода к власти Временного правительства и упразднения губернской власти полномочия руководителя края передали председателю Казанской губернской земской управы полковнику Молоствову. После его скоропостижной смерти недолгое время место главы занимал Плотников, позже Чернышев.

После Октябрьского переворота в здании располагался председатель Совнаркома Казанской республики Яков Шейнкман, расстрелянный вчера вечером. Когда его выводили из губернской гауптвахты, со связанными за спиной руками, он не проронил ни слова. Только перед самым расстрелом, когда ему стали завязывать глаза, попросил этого не делать. Следовало отдать должное мужеству большевика.

В комнатах и коридорах дворца царил полнейший хаос. Пахло пылью и еще чем-то горьким. Повсюду валялась поломанная мебель, разбросанные бумаги. Контрразведка, что пришла во дворец первой, тщательно отобрала нужные документы и на их основании совершала аресты по всему городу. Губернская гауптвахта была забита до отказа, и арестованных стали отвозить на баржи, стоявшие вдоль берега, закрывали в трюмы.

Подполковник Каппель выбрал кабинет, где прежде располагался губернатор. О его недавнем присутствии напоминали лишь громоздкие темно-коричневые шкафы с гербом российской империи на лакированных дверцах. Да вот еще стол, залитый черными чернилами. Вряд ли господин Боярский был столь неаккуратен, скорее всего, виной тому неряшливость последующих хозяев. Полагали, что они здесь временщики, – и не ошиблись.

Сев за письменный стол, Владимир Каппель достал из полевой сумки карандаш и на листке бумаге написал полковнику Станиславу Чечеку сообщение:

«В результате двухдневных боев нами были захвачены огромнейшие трофеи, не поддающиеся подсчету: большие склады с вооружением, боеприпасами, различной амуницией, а также золотым запасом России приблизительная стоимость которых оценивается в 650 миллионов…»

Написав записку, он передал ее двадцатидвухлетнему адъютанту, который окончил в прошлом году пехотное петербургское юнкерское училище.

– Вот что, Саша, возьми эту цидулку и немедленно отправь ее телеграммой Чечеку.

В адъютантах Александр Сивцов служил всего лишь три недели и был одним из многих, кто пошел в Добровольческую армию[106] с оговоренным трехмесячным сроком службы, который закончится уже в этом месяце. Но вряд ли ему удастся демобилизоваться, – уж слишком серьезные испытания выпали на его долю.

Подполковник Каппель забрал его к себе из боевой части, отметив личное мужество Александра. В июне под Сызранью с небольшой группой солдат он сумел вывести из окружения раненого командира роты, а у станции Мелекесс во время тяжелого и ожесточенного боя потеснил красных, что в дальнейшем предопределило их поражение. В любую другую войну Сивцов получил бы за свои подвиги императорские награды, но сейчас заслужил только устную благодарность от начальства. В братоубийственной войне решено было наград не вводить.

– Есть! – четко по-военному ответил адъютант и зашагал к двери. Неожиданно он остановился и, повернувшись к Каппелю, спросил:

– Господин подполковник, а вы знаете о том, что красные за вас объявили награду в пятьдесят тысяч рублей?

Усмехнувшись, Владимир Оскарович произнес:

– Хм, всего-то пятьдесят тысяч… Я очень недоволен столь низкой оценкой моего служения, уверен, что вскоре большевики значительно увеличат награду за мою голову. Ступай!

Пренебрегая нарукавными знаками различия, которые ввел КОМУЧ[107], подполковник Каппель носил лишь только белую повязку на левой руке, чем мало отличался от рядового состава. Сейчас она была с грязными пятнами, изрядно помята, но менять ее Владимир Оскарович не считал нужным. Отряхнув тряпицу ладонью, он подошел к окну и посмотрел на город, раскинувшийся внизу. Вечерело. Впереди только простор, обремененный тяжелым багровым шаром. Заходящее солнце опалило кумачом крыши домов, кремлевские стены, мощеные дороги. Через час-другой тьма накроет город непроницаемым колпаком. Вороны облюбовали кроны лип и теперь утомленно шевелились на ветках, предвосхищая сладостный сон. Звезды, пробиваясь через сумрак, понемногу дырявили небо.

На пристани стояло три парохода и четыре баржи, а чуть дальше врассыпную слегка покачивалось на легком ветру множество рыбацких лодчонок. С Кремлевского бугра город казался небольшим и компактным. За рекой Казанкой лишь небольшие деревушки. Вытянувшись в узкие улочки, они терялись за густыми зарослями.

В Казани подполковник Каппель задерживаться не собирался. Следовало двигаться дальше, на Нижний, а там и до Москвы недалече. А если тут засидеться, то большевики могут собраться с силами и выбить их из города.

В комнату вошел адъютант и доложил:

– Господин подполковник, к вам на прием пришла женщина. Говорит, что супруга купца Шамова.

Отлепившись от окна, Каппель вернулся к письменному столу. – По какой надобности?

– Говорит, что по очень важному делу, и расскажет его только вам.

– Что ж, пусть проходит. Выслушаю.

Адъютант поспешно вышел, и через минуту в комнату вошла еще не старая миловидная женщина, одетая в длинное темное платье. В руках она держала обтянутый в черную кожу плоский футляр, в котором было что-то определенно тяжелое. Поставив его перед собой на пол, гостья представилась:

– Меня зовут Аграфена Христофоровна Шамова, я жена покойного Якова Филипповича Шамова. Он был казанским купцом первой гильдии, почетным гражданином. Председателем правления Казанского купеческого банка и главой старообрядческой общины Казани.

– Да, я слышал о нем немало хорошего… Вы присаживайтесь… Тут у нас, сами понимаете, разруха! Но без этого тоже никак нельзя, война! Рады бы по-другому, но, увы, не получается. Вы мне что-то хотели сообщить? Давайте перейдем сразу к делу.

– Да, конечно. – Открыв футляр, женщина вытащила из него икону. – Вот взгляните.

– И что это означает? – недоуменно спросил подполковник Каппель.

– Это Казанская икона Божией Матери.

– Вы, наверное, хотели сказать, что это список Казанской иконы Божией Матери? – уточнил подполковник Каппель.

– Нет, это не так… Это и есть подлинная икона.

– Что-то я не совсем понимаю вас. Позвольте возразить, насколько мне известно, после кражи она была разрублена и сожжена…

– Эту икону передала мне незадолго до своей кончины игуменья Казанского Богородицкого монастыря матушка Маргарита. За день до кражи, 28 июня 1904 года, в монастыре еще находилась принесенная в город Смоленская икона Божией Матери. Был большой праздник. Ежедневно совершались длительные богослужения, народу было очень много, молились до самого утра. Люд приходил тоже очень разный, немало было и сумасбродных. Подолгу все на образа смотрели да камушками в окладе любовались. Вот матушка Маргарита и почувствовала неладное. Даже видела тех, кто как-то иначе на Чудотворную смотрит, не как молящиеся. Поэтому она решила поберечься, вытащила Чудотворную из оклада, а вместо нее копию поставила. И в ту же ночь кража состоялась. А когда объявили о хищении, так она уж не стала признаваться, что украли копию, наоборот, настоящую икону у себя в келье спрятала. А потом матушка Чудотворную ко мне принесла и попросила сберечь. Вот я ее долгие годы у себя и храню. Об этом никто не знал… Теперь вот вам призналась.

– Так надо теперь об этом всем рассказать, – произнес озадаченный Каппель. – Это же такое чудо, что Чудотворную Казанскую удалось уберечь!

– Не нужно никому рассказывать, – запротестовала вдова. – Сейчас не до иконы. Война идет… Если всем об этом рассказать, так икона погибнет. Сон мне такой приснился.

– И что же вы предлагаете? Зачем вы мне ее принесли? – обескураженно спросил подполковник.

– Возьмите ее с собой. Знаю, вы сумеете ее сберечь.

Владимир Оскарович плотно сжал губы, отчего они превратились в узкую упрямую линию, его крепкие плечи слегка ссутулились, как если бы он в полной мере ощутил тяжесть ответственности.

– Я не могу, – отрицательно покачал головой подполковник Каппель. – Ян сам не знаю, что со мной будет через неделю, через месяц, а тут… Чудотворная! Слишком тяжела ноша.

– Владимир Оскарович, помогите, Христом Богом прошу, только на вас вся надежда.

– И вы вот просто так, отдаете мне икону?

– Вы настоящий русский офицер и не поглумитесь над святыней. Знаю, что вы сделаете все возможное, чтобы сберечь ее… Да у меня и выхода другого нет.

Взяв икону в руки, подполковник внимательно посмотрел в лико Богородицы, потом произнес:

– Это самая большая ценность, которую я когда-либо держал в руках, – голос Каппеля вдруг захрипел, сделался неузнаваемым, как если бы где-то внутри него оборвалась струна. – Обещаю вам, сделаю все возможное, чтобы сберечь ее.

– Теперь я спокойна, – глубоко выдохнула Аграфена Христофоровна и, перекрестившись, вышла из комнаты.