Вечером 7 июля в Казани вдруг заговорили о том, что на следующий день в пять часов утра на Сибирскую пристань Казанского адмиралтейства, расположенного на правом берегу Казанки, должны прибыть два судна с кощунами[56], разорившими Богородицкий монастырь и выкравшими из него две чудотворные иконы. Никто не знал, откуда возник такой слух, но он был настолько устойчивым, что сомневаться в его правдивости не приходилось.

На следующий день около пяти часов утра на пристани собрался едва ли не весь город. Такое столпотворение можно было увидеть только в самые большие религиозные праздники. В этот раз повода для радости не наблюдалось. Несмотря на многолюдье, установилась тяжелая гнетущая тишина: не было ни громких разговоров, ни криков, ни ругани, даже всхлипов и плача было не слыхать. Пока еще не на похоронах, – теплилась надежда, что Явленная отыщется, – а потому не следовало прежде времени голосить.

Тысячи людских взоров устремились к устью Казанки в ожидании пароходов, а когда те, наконец, обогнули излучину, следуя друг за другом на расстоянии четверти мили, по напряженной многотысячной толпе шорохом прокатилось:

– Идут!

Некоторое время силуэты приближающихся кораблей окутывала утренняя дымка, что зыбко поднималась от воды, тревожимая легким бризом. Но уже через несколько минут палубы пароходов стали приобретать горизонтальные очертания. Трубы, торчавшие за капитанскими рубками, извергали из своих недр густую тяжелую копоть, а потом громко, следуя пароходной традиции, разразились длинными гудками, заглушая шум паровых турбин. Вскоре пароходы, держась друг от друга на почтительном расстоянии, причалили к дебаркадерам.

Глава казанской полиции Павел Панфилов, подозвав к себе пристава, велел освободить от скопившегося народа дорогу к электрическим трамваям, уже стоявшим на конечной станции в ожидании преступников.

– Будет сделано, господин полицмейстер! – отрапортовал пристав и заторопился к полицейским, стоявшим в оцеплении.

А еще через минуту городовые дружно, надрывая глотки, принялись оттеснять напирающих зевак.

– Отступай! Не напирай!

Вскоре по шаткому трапу с парохода «Витязь» в сопровождении агентов сыскной полиции спустился высокий видный мужчина с русой ухоженной бородкой, одетый в дорогой по последней моде английский костюм. Красивое, слегка вытянутое лицо покрывал южный загар, на голове его была серая круглая фуражка.

С парохода «Иван Любимов», под присмотром дюжих полицейских, по узким сходням спустились молодая полнеющая женщина, то и дело вытиравшая глаза носовым платком, с девочкой лет десяти.

– Ваше высокоблагородие, куда сейчас арестантов? – подскочил к полицмейстеру исправник[57].

– А ты позабыл? – нахмурился Павел Борисович. – Конвоируй в трамвай, и чтоб каждого в отдельный вагон. Не хватало еще, чтобы они в дороге между собой сговорились. А там – в тюремный замок!

– А девочку куда?

– Пристрой пока в сиротский приют. А там видно будет.

– Слушаюсь, господин полицмейстер, – ответил исправник и тотчас подбежал к ожидавшим распоряжений полицейским.

Собравшийся люд загудел, заволновался. Из толпы раздались грозные выкрики, призывы к расправе. Вооруженный конвой уверенно, не обращая внимания на громкие возгласы и угрозы, продолжал теснить взволнованных зевак. В какой-то момент, словно в угоду чьей-то недоброй воле, толпа вдруг слаженно уплотнилась и перекрыла арестантам и сопровождавшим их полицейским дорогу. Через минуту-другую полыхнет бунт, усмирить который будет непросто.

– Разомкнись! – кричал исправник. – Дай дорогу!

– Пусть скажут, куда икону подевали. Не пропустим! – прозвучал чей-то сильный голос. Толпа заволновалась.

Полицейские стояли с каменными лицами, держа ладони на кобуре и предчувствуя самое скверное. Они были готовы при надобности пустить в ход оружие. Ситуация накалялась с каждой секундой, важно не показать слабину, – иначе сомнут, растопчут, раздерут арестантов в клочья, а там и страже не поздоровится.

Попробуй отыщи опосля виновных!

Полицмейстер Павел Панфилов отыскал глазами командира дивизиона полицейско-конной стражи, поманил его пальцем и, когда тот подъехал на крупном гнедом рысаке, приказал:

– Помоги полиции довести арестованных, выводи конных стражников. Только поаккуратнее, благочинно, никого не топтать! Не хватало нам еще в Казани волнений. И пусть кандалы на преступников наденут, не до баловства нам! А то, не ровен час, еще и сбегут в суматохе!

– Да куда ж они сбегут-то? Коли народ их на куски раздерет? – удивленно проговорил командир дивизиона.

– А ну не перечь мне! – нахмурился полицмейстер.

– Слушаюсь, господин полицмейстер! – бодро ответив, командир дивизиона направился к конной страже, ожидавшей подле складских помещений.

Два десятка конных полицейских, одетые в двубортные белые мундиры, с фуражками, двинулись к заблокированным арестантам, обнажив шашки. Лошади, хрипя и яростно мотая гривами, раздвигали собравшихся:

– Расступись! В стороны!

Толпа под давлением силы схлынула с песчаного берега, освобождая для полицейско-конной стражи пространство. Конники, взяв в кольцо арестантов вместе с сопровождавшими их полицейскими, неторопливо двинулись к станции, где стояло два трамвая.

Арестованного бородача вся эта суматоха вокруг его персоны только забавляла: он во все стороны вертел головой, как если бы выискивал среди топившихся знакомых, подкручивал и без того топорщившиеся усы, махал рукой приглянувшимся дамам.

Раздался длинный свисток наружного постового, извещая о прибытии на станцию арестантов. Полицейские рассадили «супругов Сорокиных» по разным трамваям, и вокруг них тотчас рассредоточилась конная полиция. Еще через минуту, огласив округу длинным дребезжащим звонком, трамваи медленно тронулись. Лихо проехали через окраину Казани, мимо Мокрой слободы, повернули в сторону Сенного базара – обычно многолюдного по воскресным дням, – выехали к центру города и остановились на Большой Проломной близ номеров Щетинкина, где арестованных уже поджидали две закрытые кареты.

Дверцы в вагонах отворились почти одновременно, и полицмейстер, ехавший в первом трамвае, скомандовал:

– В кареты их – ив тюремный замок, без промедления!

Из вагонов арестованные спускались по ступенькам, позвякивая ручными кандалами. Женщина продолжала утирать слезы, размазывая по щекам черную тушь и без конца повторяя:

– Дочку-то зачем забрали? Женечку…

– Ничего с ней не станется, – успокоил пристав, находившийся рядом. – Побудет пока в Николаевском приюте для девочек[58]. Присмотрят там за ней.

Женщина не унималась и повторяла:

– Как же без нее?

Бородач более не улыбался, но и не унывал, воспринимая происходящее как некое приключение. Похоже, что он даже малость сожалел, что его здесь уже не встречают толпы горожан.

Улицы выглядели безлюдно. Шесть часов утра. Не самое подходящее время для прогулок, хотя утро выдалось ясным и обещало солнечный день. Можно было усмотреть лишь редких прохожих, спешивших по своим делам. До полицейских, что прибыли на трамвае на Большую Проломную к номерам Щетинкина[59], им не было никакого дела. Как не интересовала их и молодая, хорошо одетая пара, прибывшая в тех же вагонах. Лишь изредка поглядывали они удивленно на полицейско-конную стражу и торопились далее по своим надобностям.

У ступеней кареты женщина малость замешкалась, а сопровождающий полицейский, криво усмехнувшись, поинтересовался:

– Может, вам, сударыня, ручку подать?

– Ничего, я справлюсь, – ответила Кучерова и, уцепившись обеими руками за поручень, поднялась на ступень.

В другую карету усадили Федора Чайкина. Когда за арестантами накрепко закрыли двери, полицмейстер скомандовал:

– А теперь в кутузку голубчиков!

Под охраной полицейско-конной стражи кареты неспешно двинулись в сторону Казанского кремля, где в плавных изгибах кремлевской стены располагались двух- и трехэтажные корпуса пересыльного острога.