Пора.

Я достаю из кармана джинсов мешочек с пеплом и посыпаю им свою голову, будто я пасхальный кулич, а пепел кедра Бажиру – сахарные украшения. Мне становится неловко и даже смешно от всей нелепости происходящего. Я нервно смеюсь, глядя на Влада, но он как никогда серьезен. Он мне что-то говорит, но я его не слышу и не вижу. Я теряю ощущение собственного тела и…

Плотный поток воздуха держит меня, как надувной невидимый матрац. Вместо рук у меня крылья, вместо человеческих глаз – орлиные очи.

Я вижу все, что творится вокруг, чем дышит Горный Алтай, я знаю его страхи и его желания. Я чувствую ЕЕ присутствие, но не боюсь. Я выше всех. Выше гор и облаков – я недосягаема.

Там, вдалеке, люди жгут костры и вспахивают земли, они измучены и озлоблены. Я чувствую это. Среди этих людей есть живые, а есть зуи. Я взмахиваю крыльями, подлетаю к вершине Копья Бога, и глаза живых мертвецов слепнут. Они ненавидят меня за это и одновременно боготворят, как и выбранного ими агнца.

Они ждут его жертвы в день выхода Кровавой Луны. Агнец нужен им, как живым нужны воздух, еда и вода.

О земные блага…

Я знаю это, я и есть приговоренный агнец, чья кровь омоет землю поселка Чулык. Но сейчас я орлан-белохвост, небесный смотритель. Я лечу сквозь грязно-белые облака, и мое орлиное сердце наполняется свободой. Подо мной острозубая гора Ар-куч, зеленый ковер леса, каменистый пляж и ломаный очерк берега, уходящий в холодные воды Телецкого озера.

Я хочу навеки остаться птицей и забыть все людское. Моим богом будет солнце, а ветер – эш-нокором. Мне больше ничего не нужно, только свобода. Свобода и любовь. Любовь… Я вспоминаю Влада, и саму себя, и все свое человеческое. Как будто только сейчас до меня доходит, что вообще происходит. Если это сон, то он слишком реалистичный.

Вся моя прежняя жизнь проносится в моей орлиной голове, я вижу ее словно со стороны, под разными ракурсами. Я удивляюсь человеческой слабости и в то же время умению восстать как феникс из пепла сгоревших надежд.

Мы, орлы – хозяева поднебесной, живем по-другому.

Я обращаюсь к Чулыку как к кровному брату, созданному единым Богом. Я прошу его освободить агнца, избавить от ужасной участи. Я прошу отпустить аржан домой, а вместе с ней и эш-нокора.

Я вижу их будущее, и мое орлиное сердце замирает.

Где-то внизу, под склоном горы, из норки вылезла алтайская пищуха и замерла, навострив уши. Мои глаза ясно видят ее, а также суслика и греющуюся на камне змею. Все они могут стать моей добычей, но сейчас мне нет до них дела. Я смотрю на людей, стоящих на горной вершине. Прикрывая глаза от солнца ладонью в виде козырька, Влад смотрит в небо, а рядом с ним стоит ОНА – жрица Марууш.

Я понимаю, что произошло, и мои крылья слабеют.

– Выпей. – Влад подносит к моим губам бутылку с водой, и я делаю несколько глотков.

– Ты видел ее?

– Я никого не видел. Ты потеряла сознание.

– И долго я была в отключке?

– Может, минуту. Не знаю. Как только посыпала на себя эту ерунду, сразу отключилась.

– Я видела ее рядом с тобой. Вместо себя.

– Кого? Жрицу Марууш?

– Да, – понуро киваю я.

– И что это значит?

– Что у меня ничего не получилось. Чулык не хочет помогать мне.

Влад шумно выдохнул и цокнул.

– Чулык хочет, Чулык не хочет! Это просто кусок земли в огромном Горном Алтае. Он не может чего-то хотеть или не хотеть, он не обладает разумом и силой.

– Я смотрела глазами орла, я была им…

– Я не отрицаю, что в мире существует что-то такое, что недоступно нашему пониманию. Возможно, этот пепел и правда обладает какой-то силой, но лишь только потому, что местные шизики верят в это. Возможно, от соприкосновения с кожей он вызывает у человека галлюцинации и все, что ты видела, – лишь в твоем воображении.

– Ты говоришь как Яна.

– Опять эта Яна…

– Тебе она не нравится.

– Я этого не говорил.

– Но у тебя всегда лицо делается кислым от одного ее имени.

– Просто она… ну как тебе сказать… грубая, – говорит он, скорчив лицо.

– Да, есть такое, но это еще не означает, что она плохой человек. Можно быть учтивой, воспитанной сволочью и грубым, но хорошим человеком.

– Она не хороший человек.

– С чего ты взял?

– Ты сама это не замечаешь? Она какая-то мутная.

– Мутная? Что за определение такое? Как мутная вода?

– Да, она что-то скрывает, или недоговаривает, или замышляет. С ней нужно быть начеку.

– Ладно, не будем о Яне.

Влад и Яна друг другу не нравятся, это очевидно. Твоему мужчине не нравится твоя подруга, а твоей подруге не нравится твой мужчина. В каком-то смысле это закономерность, почти как неприязнь между свекровью и невесткой. Свекрови чуют ту самую, и чем сильнее сынок влюблен, тем больше она не любит невестку. Точно в свекровей встроен измерительный радар. Так и здесь.

Я ложусь на расстеленный плед и гляжу в небо. Над нами ни одной птицы. Так высоко, кроме орла, никто не взлетает. Он недосягаем. Я тоже была недосягаема, полна сил и решимости.

Сейчас же ощущаю опустошенность, будто я выпотрошенная рыба, которую готовят на ужин. А еще мне холодно, очень холодно. Я надеваю худи с капюшоном и все равно дрожу то ли от холода, то ли от страха.

Чулык отказал мне.

Ладья мертвых уже спущена на воду. Она не отпустит аржан, ладья мертвых держит аржан. Аржан остается только смириться и терпеливо ждать своей участи, как и полагается выбранному агнцу.

Внутри меня что-то восстает против этого. Это не моя участь, я ее не выбирала, и я не собираюсь проливать свою кровь. Маленькая Мошка не позволит вновь поймать ее в паучьи сети и замотать в смертельный кокон.

Не знаю, на сколько хватит моей решимости, но я твердо заявляю Владу, что хочу уехать отсюда, и как можно скорее.

Внутри меня словно живут две Инги: одна сильная и решительная, другая слабая, которую подчинил шаман, и теперь она его марионетка.

– Как раз сегодня приплывает шлюпка. Мы можем еще успеть, – воодушевленно говорит Влад.

Он верит сильной Инге и не видит (не хочет), что на ее место уже приходит та другая, слабая. В моей душе тут же зарождаются сомнения, и мысль о том, что я вот так самовольно покину Чулык, вызывает во мне почти физическую боль.

Влад собирает наши вещи и торопится спуститься с горы. Склоны холма не крутые, и идти вниз оказалось гораздо легче, чем подниматься. Я невольно ищу глазами орлана-белохвоста, но его нигде нет. На сегодня его время вышло, как и мое.

Почему Чулык не захотел мне помочь? Что я сделала не так?

Я перебираю в голове наставления Аная из аймака тубал и вспоминаю про амулет. Амулет, который я должна всегда носить. Может, в этом все дело? Если бы на мне был надет амулет, возможно, все бы получилось?

И зачем я только его сняла? Ах да, Яна… Вездесущая Яна со своими ценными советами. Может быть, Влад прав и она действительно мутная? Не знаю, ничего подобного я за ней не замечала.

«Он сам мутный», – ехидным голоском нашептывает одна из моих личин. Какая из них точно, я не могу разобрать, они, когда хотят, могут быть идентичными.

Сейчас солнце находится в зените, и наши с Владом тени выглядят пятнами, но за то время, пока мы спускаемся, они удлиняются, и кажется, что заслоняют собой всю долину. Дневной свет окрашивается в розовато-охровые цвета, как на картинах импрессионистов. Меня охватывает дикое желание взять кисти и краски и запечатлеть все, что я вижу, на холсте.

Я твердо решаю, вернувшись домой в Москву, непременно продолжить свое занятие живописью. Когда мы с Владом возвращаемся на наше потайное место, где спрятали скутер, то вместо него обнаруживаем старый двухколесный велосипед. Что это еще за фокусы?

Еще раз мы внимательно осматриваем местность: вдруг по ошибке мы вскрыли чужой тайник? Но нет, это та самая ниша, где мы оставляли скутер.

– У этих местных забавное чувство юмора, – отмечает Влад, хотя ему совсем не смешно.

– Какой-то неравноценный обмен, – ворчу я, забираясь на прогнувшийся багажник. Деформированные алюминиевые перекладины больно впиваются мне в ягодицы, на каждой кочке я корчусь от боли, называя воришек самыми неблаговидными эпитетами.

Влад тужится, скрипит педалями, ругаясь сквозь зубы. Я пытаюсь его подбодрить, заикнувшись что-то про спорт, но потом замолкаю, решив, что это звучит как издевательство. Мне кажется, если бы мы пошли пешком или поехали на самом медленном осле, то добрались бы до турбазы быстрее, чем на этом допотопном велосипеде. Когда я с него наконец-то слезла, у меня ныло все тело, словно меня разобрали по частям, а потом вновь собрали. Причем это сделали дилетанты, и какие-то важные детали они упустили, и теперь у меня все болит, особенно ягодицы, ноги и поясница. Представляю, каково сейчас Владу. Он бросает ржавый агрегат прямо у ворот, и мы, походкой как на шарнирах, движемся к главному входу шале.