Вхолле второго этажа мы натыкаемся на Калчу, и у меня возникает такое подозрение, что он только что вышел из моего номера. Портье приветствует нас хитрой улыбкой, обнажающей его белые и кривые, как старый штакетник, зубы.

«Я тебя выведу на чистую воду», – думаю я и отвечаю ему зеркальной улыбкой.

В номере по-прежнему курится палочка благовоний, прогоревшая почти до конца. Я уже не реагирую, как раньше, раздражением, а просто открываю панорамное окно и впускаю свежий воздух.

Влад кашляет от удушливого запаха и тушит тлеющий огарок. Я пытаюсь вспомнить, куда положила мешочек с пеплом кедра. Если мне не изменяет память, он в шкафу, в отсеке для белья. Зайдя в спальню, я застываю на месте от увиденного и зову Влада.

– Что за ерунда? Мракобесие какое-то! – вспыхивает он.

– Похоже на ритуал, – говорю я, уставившись на ссохшуюся и почерневшую куриную лапу, лежащую на шелковом покрывале моей кровати. Ее хищно загнутые когти выкрашены в желтый цвет, а к основанию лапы привязаны веер из перьев и моток ракушек. Влад обходит вокруг кровати, обшаривая глазами каждый сантиметр комнаты.

– Бред какой-то… Кто это сделал? Этот портье? Я его сейчас…

– Я не знаю, я ничего не знаю, – устало шепчу я, прислонившись спиной к стене.

Все силы, восстановившиеся на пляже, утекают из меня, будто их кто-то забрал. Я хотела сказать Владу, чтобы он ни до чего не дотрагивался, но он уже взял куриную ногу в руки и внимательно рассматривает. Мне даже смотреть на нее противно.

Я достаю мешочек, подаренный Анаем, и, как планировала, посыпаю пепел кедра Бажиру тонкой линией на пороге. Позвонив на ресепшен, я попросила портье Калчу подняться ко мне в номер, добавив серьезным голосом, что дело важное и не терпит отлагательств. Через минуту Калчу уже стоял передо мной в дверях.

– На моей кровати находится нечто странное – не могли бы вы зайти и посмотреть? – прошу я.

Портье поднял ногу, чтобы переступить порог, но тут же опустил ее обратно.

– Что такое, Калчу?

Вместо ответа он одарил меня пронзительным, тяжелым взглядом.

– Аржан точно нужна помощь Калчу или аржан хочет посмеяться над ним? – прошелестел он тихим змеиным голосом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

– Конечно, нужна, я хочу вам кое-что показать, – невозмутимо проговорила я.

– То, что видит аржан, предназначено только для нее. То, что происходит с аржан, предначертано судьбой и самой жрицей Марууш. – На миг мне показалось, что лицо мужчины теряет очертания и превращается в желтое пятно.

– Так это ты сделал? – Влад схватил портье за грудки и попытался затащить его в номер. Тот неистово завопил, словно его резали, стал извиваться и с силой вырвался из захвата. Упав в коридоре на пол, он затрясся всем телом, как если бы у него случился эпилептический приступ.

– Жрица Марууш все видит! Жрица Марууш накажет! Агнец выбран! Все зальется жертвенной кровью, смоет смерть с этой земли! – выкрикнул он, повторяя слова сумасшедшего. – Кровью кровь ответом будет, нечестивые сердца! – кричал он, продолжая трястись.

Влад резко захлопнул дверь и, обняв меня за плечи, прижал к себе. Я только сейчас почувствовала, что дрожу так же, как этот ненормальный портье. Мое тело охватил озноб, мне вдруг стало так холодно и страшно.

– Я не хочу оставаться в этом номере, не хочу ложиться в эту кровать, – пролепетала я.

– И не надо, в твоем распоряжении есть мой номер, – сказал Влад, и его объятия стали крепче.

О Влад. Ты мое спасение, ты моя награда за все мои неудачи на любовном поприще, ты моя опора, моя любовь. Ты тот, о ком я читала в книгах, о ком бредила в своих самых смелых фантазиях, тот, о ком я плакала, ощущая твое отсутствие, тот, кто мне нужен, тот, кого я искала всю жизнь.

В номере Влада я окончательно прихожу в себя. Здесь мне спокойно и хорошо. Никаких благовоний и ритуальных куриных ног на постели, никакого Калчу, ничего, что заставляло бы меня нервничать.

Мы достаем из мини-бара чипсы, фисташки, местное пиво и включаем телевизор. Просто идиллия.

Из телевизора доносятся красивые минорные ноты. Певица в длинном блестящем платье пытается выразить всю гамму чувств в душещипательной лирической балладе. Она берет высокие ноты, ее голос вибрирует, глаза наполняются тоской. Я думаю о том, что никогда не была в опере и нужно обязательно восполнить этот пробел.

Влад садится рядом со мной и наливает нам пива.

– Расскажи о своей семье, – прошу я.

– Про кого именно?

– Про всех.

Он делает несколько глотков пива и начинает рассказывать.

– Алекс сейчас ходит на хоккей. Играет в молодежной хоккейной лиге. Ему недавно выбили первый зуб. Я ему сразу сказал: будь готов, это не последний, будут еще травмы. Ему это все не по душе, но он должен расти мужиком, уметь дать отпор, если понадобится. До этого он ходил на бальные танцы, представляешь? Уперся, и все тут, и мать еще встала на его сторону. Неудивительно, что в школе у него проблемы. Что он сможет сделать, если ему вломят хулиганы? Пируэт? – Он беспомощно разводит руками. – Я хотел отдать его на бокс, но он вообще ни в какую. Хорошо, что хоть на хоккей согласился.

– Мне кажется, ты к нему придираешься. Ты пытаешься его подстроить под себя. А так нельзя.

– Не под себя, а под мир. Если он будет мягким, ему сложно придется. Как ни крути, но мужчинам нужно уметь быть пожестче.

Я поджимаю губы, выражая тем самым свое сомнение.

– Законы джунглей?

– Если уж совсем примитивно, то да.

– Я хотела бы познакомится с Алексом.

– Еще наобщаешься с ним, – улыбнулся Влад и показал в телефоне его фотографию. Карие глаза, широковатое лицо, жесткий темный ежик – так и не подумаешь, что они родные братья. На одном из снимков, где они стоят вдвоем, я обращаю внимание, что у них похожие улыбки: открытые, немного детские, с ямочками на щеках.

– А это моя мама, – говорит Влад. Худощавая, изможденного вида женщина едва достает ему до плеч. Он, несомненно, похож на мать, особенно глазами, только в ее взгляде нет блеска и задора, какие есть у Влада.

– После того как ушел отец, она сильно сдала. Как говорят сейчас, у нее была депрессия. Она не опустила руки только ради нас с братом. Выжила, чтобы поставить нас на ноги.

– Почему он так поступил?

Влад хмыкнул.

– Хотел бы я знать. Мудак потому что. Как я его раньше ненавидел, думал, если встречу, то убью.

– А сейчас?

– Просто набью морду. – Он машинально сжал кулаки, и на его скулах проступили желваки.

– После того как он ушел, ты его так и не видел?

– И даже не слышал. А, нет, до матери как-то дошли слухи, что он уехал куда-то то ли в Индию, то ли во Вьетнам. Он был заядлым путешественником, одержимым просто. Работал археологом, все время в раскопках. По своей натуре он был авантюристом, мог весь семейный бюджет спустить на какую-нибудь поездку. Поэтому у нас не было нормальной мебели, даже телевизора, только радиоприемник. Матери приходилось прятать от него деньги, чтобы хватило на еду и хоть какую-то одежду для нас с братом. Не понимаю, за что она его любила.

Я вспоминаю свою вечно затравленную, обложенную матом мать. И даже получив затрещину от отца, она упорно продолжала его защищать. Что это? Извращенная форма любви или эмоциональная зависимость?

Я стесняюсь рассказывать о побоях отца, поэтому, когда Влад спрашивает, какие мои родители, ограничиваюсь обтекаемым словом «обычные».

Про Глеба мне говорить тоже совершенно не хочется, его образ стирается в моей памяти, как выцветшая фотография. При мысли о нем у меня больше не возникают эмоции и воспоминания, как это было раньше. Теперь он для меня как безликий дальний родственник.

Вторая бутылка пива ударяет мне в голову, и я обрушиваю на бедного Влада все, что меня гложет. Я не хочу обманывать его ни в чем и сообщаю о своей невозможности забеременеть. Он говорит, что это все неважно. Если у нас не будет детей, мы заведем десять кошек, десять собак и будем их воспитывать.

Мы звонко чокаемся бокалами и заказываем в номер еще пива и еды. Через несколько минут официант (не Калчу) приносит наш заказ, и мы накидываемся на спагетти с сыром и ветчиной. От нервов мой аппетит нестабилен: то его нет совсем, то он зверский. Сейчас второй случай, и я еще съедаю медовик и большой кусок наполеона. Странно, но с местным пивом это все вполне сочетается.