Моя башня из камешков получилась кособокой и неустойчивой в отличие от той, что сделал Марик. Его творение действительно выглядит прочным и высоким. Он говорит, что это небоскреб, и я подтверждаю схожесть. Когда моя башенка феерично рассыпалась грудой мелких камней, едва не задев соседнюю, Марик нахмурился, но деликатно промолчал.

Я говорю ему, что он прирожденный строитель, и это правда: сначала в компьютерной игре он отгрохал великолепный особняк в неоклассическом стиле, сейчас вполне умело возводит башню из прибрежных камней.

Марику мой комплимент пришелся по душе, его недовольное лицо смягчилось, но, когда его башня сильно накренилась, снова нахмурил светлые выгоревшие брови. Каким-то образом он умудрился обгореть, его воспаленная кожа сейчас подсохла, побелела и облезает пластами. Моей смуглой коже такая экзекуция незнакома, загар на нее ложится всегда ровно и красиво, как в рекламе солнцезащитного крема.

Я посмотрела на воду; казалось, что озеро дышит, по блестящей глади бежала зыбь и мелкие, едва заметные волны от ветра. Они катились друг за другом не спеша, вдумчиво, сосредоточенно, словно были заняты важными делами и им некогда отвлекаться на такую ерунду, как люди.

Яна предложила перебраться поближе к бассейну, тем более что в нем вода с подогревом.

Быстро сбегав в номер, я надела купальник и присоединилась к моей новоявленной подруге, которая уже заняла нам шезлонги.

Мое вчерашнее недомогание почти исчезло. Хотя у меня немного кружится голова и подташнивает, точно с похмелья. А если выражаться более научным языком, после интоксикации организма ядовитыми веществами. Можно сказать и так: у меня интоксикация после того, что я увидела там, в воде.

– Вы ничего не употребляли? – поинтересовалась Яна после того, как я ей рассказала о случившемся.

Мой насупившийся взгляд стал ответом.

– Я ничего плохого не имею в виду, – примирительно сказала Яна, – просто местные постоянно предлагают туристам всякую дрянь, которую лучше не пробовать. Им-то ничего от этого не будет, их организм уже адаптировался, а вот приезжим может и поплохеть.

– Мы пили только воду и вообще ничего не ели. А, нет, я съела несколько кусочков булочки из кафе нашего отеля.

– Ну тогда это водоросли, сто пудов. – Яна перевернулась с живота на спину, и шезлонг под ней жалобно скрипнул. Ее большие желеобразные груди растеклись в разные стороны, и, если бы не сдерживающий лиф купальника, они наверняка доплыли бы до подмышек.

– Какие еще водоросли? – На радость Марика, я оторвалась от строительства замка и легла на соседний шезлонг рядом с Яной.

– Я не помню их название, но знаю точно: если до них дотронуться, то может привидеться всякая чертовщина. Ты касалась водорослей?

– Вроде да. Точно касалась, – кивнула я, вспомнив прикосновение скользких, извивающихся растений. – Неужели какие-то водоросли и впрямь могут вызывать галлюцинации?

Яна громко усмехнулась, посмотрев на меня как на несмышленыша, который только начал познавать мир.

– Ну конечно. Водоросли – это, по сути, что? Трава. А трава такое может творить… – Яна закатила глаза.

– Я ничего подобного не пробовала.

– И не надо, иначе можно свихнуться. Реально, можно тронуться умом. Я как-то проходила церемонию рапэ. Знаешь, что это такое?

– Неа.

– Когда тебе в нос вдувают специальный табак, который здесь называют священным. Говорят, что он очищает твой организм, а главное мысли от всякого дерьма. Так вот, я так однажды очистилась. – Яна хмыкнула. – Думала, у меня откроется третий глаз, а открылось кровотечение из носа – и еще понос. Так что не советую ничего нюхать, есть и пить, ничего экзотического, в чем не уверена. Ну только под моим присмотром, я‐то здесь уже все знаю.

Яне даже не стоило утруждаться в предупреждениях, я не большая любительница экзотики и вообще экстрима (до сих пор удивляюсь самой себе, каким образом решилась отправиться в эту глушь) и предпочитаю все ясное и понятное.

Я встала с шезлонга и направилась к бассейну. Опустила ногу. Да, действительно, вода что надо. Только потом как вылезать? Ветерок-то не жаркий совсем.

Но желание поплавать пересилило, и я нырнула с головой. Вода была теплая-теплая, как в ванной, которую я принимала в своей московской квартире. Я любила, особенно когда на улице холодно и неуютно, набрать полную ванну с ванильной или цитрусовой пеной и, усиливая свой гедонизм бокалом вина, посмотреть на планшете какой-нибудь фильм. Я могла так откисать часами, отчего Глеб сильно злился. Его вообще раздражало все, что делало меня счастливой. Но это я поняла уже гораздо позже.

Еще он любил обижаться. Если у него было плохое настроение, он мог обидеться на что угодно: не так заварила кофе, не так погладила рубашку, не таким тоном пожелала доброго утра, не так посмотрела; слишком долго молчу, слишком много говорю, слишком веселая, слишком унылая. Обижаясь, он мог днями, неделями не разговаривать со мной, включая игнор. Психолог, к которой я ходила, сказала, что это психологическое насилие. Агрессивное молчание всегда сбивало меня с толку, выбивало почву из-под ног. Я становилась рассеянной, нервной, подавленной и, конечно, во всем обвиняла себя. Я первая приползала вымаливать прощение, и тогда Паук снисходительно, с барского плеча даровал мне индульгенцию.

Я думаю о Владе и нашей вчерашней ссоре, если ее можно так назвать, она меня тяготит и угнетает. Мне хочется поскорее увидеть его и объясниться. Странно, но на завтраке я его не застала – и в номере тоже. Я настойчиво стучала в дверь (даже соседка из тридцать первого номера поинтересовалась, все ли в порядке), но ее мне так никто не открыл. Возможно, Влад на меня обиделся (Глеб бы непременно обиделся и наказал меня двухнедельным игнором).

От мысли, что мы с Владом можем перестать общаться, меня охватывает тоска, почти граничащая с физической болью.

Когда я так успела привязаться к нему, ведь мы знакомы всего несколько дней?