Попросим этих субъектов описать момент, когда их небо заволокло тяжелыми тучами. Почти всегда они ответят, что это произошло неожиданно, как гром с ясного неба: «Мы любили друг друга… все было так хорошо…» Отрицание того, что другой отдаляется, а также любого конфликта настолько велико, что его осознание воспринимается лишь как нечто жестокое, случившееся без каких-либо предвестников или интуитивных сигналов.

Анализируя их монолог, замечаешь характерную особенность: от длительного медового месяца повествование резко переходит к немыслимой разлуке. «Я не признавал этого… я отказывался от этой мысли… это было невозможно принять…» Отрицание утраты – это первый, считающийся нормальным этап скорби, обычно короткий. «Это невозможно! Это неправда!» – такова первая реакция на объявление о драме.

Однако здесь кризис отношений с другим человеком длится продолжительное время, колеблясь между сохранением надежды и отчаянием, указывающим на пропасть непостижимого расставания. Часто двойственность позиции будущей жертвы, ее колебания по отношению к кризисным отношениям поддерживают отрицание, сохраняя надежду, но одновременно истощая силы.

Иногда, из-за свойственного отрицанию непонимания ситуации, партнерша резко расставляет все точки над i, что воспринимается как дополнительное нарциссическое унижение. Именно осознание неизбежности расставания, впервые предстающее перед субъектом внезапно, ускоряет переход к действию. До этого момента мысль о самоубийстве чередовалась с мыслью о совместной кончине и надеждой на воссоединение. Все еще казалось возможным: второй шанс, новый медовый месяц. «Не покидай меня», – как будто вторит он Жаку Брелю.

Рассказы наших «преступников на почве страсти» удивительным образом передают тот поворотный момент, связанный с какой-то деталью, жестом или словом, символизирующим необратимость ухода. Это момент, когда кризис отношений заканчивается и необходимо приступить к работе скорби, когда отрицать потерю уже невозможно. Как поет Азнавур: «Отныне нас больше не увидят вместе… Никогда больше мы не откусим от одного и того же фрукта, не уснем в одной постели, не будем повторять те же движения». Именно эта мысль для них абсолютно недосягаема, невозможна.

Именно тогда, когда Пьер приходит за своими последними кассетами, Лора внезапно осознает, что он больше не вернется, и хватает пистолет…

Именно тогда, когда Ясмина кладет палец на кнопку лифта, Фарид бросается на нее…

Когда жертва выживает, как Франсуаза, получившая несколько ножевых ранений от своего мужа Поля, она может рассказать, что именно в момент, когда она дала ему понять бесповоротность своего решения, он достал нож из бардачка машины. Но Поль уже ничего не помнит. У него провал в памяти, все перевернулось с ног на голову… Он требовал от жены объяснений, но она их не дала…

Эксперту неизбежно зададут вопрос о достоверности заявленной амнезии. Отсутствие воспоминаний на первом уровне может свидетельствовать о размывании ориентиров сознания в контексте пароксизмального эмоционального всплеска во время преступления. Но на более глубоком уровне это указывает на сохранение силы отрицания, противостоящей признанию неизбежности расставания.

Находясь в тюрьме, Поль, как он утверждает, отчаянно пытается вспомнить, что же такого Франсуаза могла ему сообщить. Она всего лишь озвучила то, что он в течение нескольких месяцев от себя отгонял… и следы чего теперь потерял: она приняла решение уйти. Это было и остается немыслимым.

Чтобы поверить в это, нужно увидеть подобное у Поля и многих других. Поль так и не смог признать реальность – охлаждение и постепенное отчуждение Франсуазы, разрушение их супружеской связи. Он расспросил ее, а затем выбросил все из головы. Отрицание сделало свое дело. Именно в тот момент, когда Франсуаза дала ему понять категоричность своего решения расстаться, он нанес ей несколько ударов ножом. Поль искренне задается вопросом: что же такого она могла сказать, заставив его потерять контроль над собой? Если бы Франсуаза чудом не выжила, у нас не было бы полной уверенности в этом откровении, которое его буквально ослепило.