Телесное начало, когда оно возведено в ранг фетиша, занимает важное место в психической жизни, и в том случае, когда личные трудности кажутся непереносимыми, может начаться описанный Фрейдом процесс, близкий по своему действию к меланхолии.

Чтобы объяснить некоторые глубокие депрессии, Фрейд выдвинул гипотезу о том, что при потере очень ценного для вас объекта – смерть дорогого вам человека или, например, конец любовной связи – может случиться так, что обычная скорбь, продолжающаяся некоторое время, не прекращается, а продолжается. Все происходит так, как если бы этот объект, покинувший нас, оставил внутри нашего эго нестираемый след в виде своей тени: «Таким образом, тень объекта пала на „я“»[159].

Тем же путем меланхолия моды может привести того или ту, кто может вкладываться в себя исключительно через визуальный образ своего идеализированного, молодого, совершенного и неизменного тела (образ, подпитывающий визуальную сексуальность), к тому, что он или она не сможет расстаться с этим стереотипом.

Он или она оказывается, как мы видели, в состоянии борьбы с функционированием своего фетишизированного тела, на которое возлагались слишком большие надежды, «прежнего» тела, с которым плохо обращались, но которому завидовали, этого внутреннего идола, продолжающего в настоящем оказывать влияние на работу психики в целом. И именно с ним субъект постоянно сравнивает себя, не принимая во внимание ничего другого.

В этом смысле визуальная аутосексуальность, если она полностью доминирует, близка к смертельному нарциссизму, как его описывает Андре Грин: «„Я“ обещает небеса и отпускает земную любовь, где пускает корни жизнь. Оно стало апологией смерти, отвернувшись от Эроса, от любви (замещение) к самому себе, не способной сравниться с Эросом, которым наделяются объекты. В итоге нарциссический оттенок здесь переходит от нарциссизма жизни к нарциссизму смерти»[160].

Такая конфигурация все чаще и чаще встречается у тех, кто одержим телесным инфантилизмом, у новых гибридных модников – молодящихся стариков, которые лишь своим джинсам оставляют возможность казаться изношенными и старыми.

Вот уже несколько лет как метафора, предложенная модой, традиционно направленная на сдвиг во времени с целью возвращения повседневной свободы от нашей ограниченности, как будто теряет организующую ценность наших страхов перед упадком, оставляя простор для зависти и агрессивного противостояния самому себе.

Явный признак того, что нечто в нашем эго, в связи со временем и его течением (взросление и его прерогативы, принятие старости и получение некоторых преимуществ), не получило достаточной поддержки. И перед этим провалом организации символической связи моментов времени, который выводит из игры даже моду, несмотря на то что она флиртует с ним, думая, что избежит его, остается лишь умереть молодым: нет никакого спасения, кроме этого единственного выхода!