Высшей точкой контроля над телом в том виде, как она вырисовывается здесь, является, скорее всего, получение актуальной определенности, в связи с чем писатель и философ Доминик Кессада и историк моды Фарид Шенун пишут следующее: «Мода замышляет заговор против смерти, она воспевает живого человека, но в то же время останавливает его скоротечное становление и мумифицирует, превращая в изысканный труп»[151].
Связь моды со смертью хорошо известна[152], сама сущность моды, ее эфемерность вынуждает драматурга Жана Кокто сказать: «Мода умирает молодой…»[153], а Борис Виан в своей песне привносит в нее нотку черного юмора:
Я сноб…
Еще больше сноб, чем был только что…
И, когда я умру,
Пусть меня завернут в саван от Диора!
Но в наши дни кажется, что эта связь принимает иногда очень специфический характер: мы оказываемся в парадоксальной ситуации, когда для того, чтобы не попасться в ловушку уходящего времени, можно пожелать раньше срока превратиться в мумию…
Миф о вечной молодости становится «планом» для вечной видимости молодости. В этом постепенном смещении человеческое начало больше не ценится по причине своей недолговечности, и по той же самой причине оно становится ненавистным. И тело вместе с тем, что оно выражает и передает, не подчиняясь никакому контролю, находится в постоянном изменении в зависимости от нашего психического, физического состояния, а эротическое и крайне относительное, крайне непостоянное течение времени невыносимо, его нужно остановить.
Превратиться в живой труп еще до смерти было бы головокружительным пиком определенной моды, и, возможно, по причине тревожного беспокойства, вызванного таким бессознательным проектом, мода и средства массовой информации сталкивают нас со специфическими изображениями, от которых веет ужасом. Став площадкой для изменений по воле желания, тело вызывает такое чувство бессилия перед смертью, страхом кастрации высшего порядка, что контроль над ним, будь оно мертвое или живое, был бы чистым хвастовством.