«Я не знаю, что такое уязвимость». Если абстрагироваться от способного вызвать улыбку или раздражение оттенка гламурной философии, разговор между бывшей манекенщицей и супругой Николя Саркози, экс-президента Франции Карлой Бруни и Карлом Лагерфельдом (опубликованный в Figaro Magazine по случаю выхода фильма, посвященного этому модельеру) мог бы указать путь к размышлению о двух проблемах.

Проблеме того особого взгляда, которым является взгляд моды – в данном случае воплощенный в лице одного из самых талантливых современных модельеров, – и проблеме связей этого взгляда с той незащищенностью, которую мы чувствуем, становясь объектом внимания других людей.

Карл Лагерфельд отстаивает свое право на возможность говорить о себе, не раскрывая ничего из своей личной жизни, свободу что-то сообщать и, напротив, не сообщать в средствах массовой информации, при этом не ощущая себя скованным рамками жанра исповеди звезды. Также эта статья[12] может быть воспринята здесь и сейчас как фрагмент рассказа, имеющего своего рода мифическое значение.

После довольно лаконичных высказываний насчет того, каким образом рассматривать отношение к другим людям, Карла Бруни подчеркивает, что Лагерфельд был очень любимым ребенком. А тот отвечает: «Да, почти непонятным образом: у меня были сестры и сводные сестры, но родители любили только меня, я был центром мира, это было потрясающе… Сестры жили в пансионах, а я делал то, что хотел». И дальше: «Между тем люди говорили, что моя мать была жестокой; но она была и того хуже: она была ироничной».

Затем, отвечая на вопрос о красоте своей матери и вспоминая о ее личности: «Она считала, что была самой красивой светской женщиной… Она никогда ни для кого ничего не делала, я никогда не слышал, чтобы она говорила „спасибо“, но она обладала волшебной властью превращать кого угодно в раба». И еще: «Все боролись за то, чтобы нравиться ей. Именно поэтому я говорю так быстро. Она повторяла мне: „Поскольку ты собираешься нести всякую ерунду, говори быстрее, мы не должны терять время…“ Что касается моей сестры, то мать находила ее славным ребенком, но однажды она вынуждена была признать ее глупой и больше не интересовалась ею».

И еще дальше, с иронией, достойной этой «странной матери», предложив воспользоваться услугами дерматолога тем, кому не по себе в «шкуре мужчины», он добивает: «Я также ненавижу это выражение: любовь слепа. Для этого есть очки…» А здесь уже могла бы пригодиться помощь окулиста… И точно, разве необычный дендизм Карла Лагерфельда не подчеркивают темные очки, с которыми он расстается лишь изредка?

Вероятно, мы, наконец, можем понять, какую роль они играют: они служат ему для защиты, он носит их, видимо, для того, чтобы помешать любви прикоснуться к нему и ослепить его; но при этом он рискует уступить безразличию, которое, как он утверждает, является его главной проблемой…

Защита может быть признаком или причиной губительных последствий, потому что тот, кто был для своих родителей «центром мира», в конце этого интервью дойдет до того, что примерит на себя высказывание художника Пауля Клее: «Я все любил, все перепробовал, был всем, и теперь я – ледяная звезда».