Сценарии с намеком на изнасилование, со сценами подчинения, с одетыми в меха женщинами, в окружении аксессуаров и несущих в себе угрозу предметов, с порабощенными или предающимися садизму мужчинами строятся на первичных фантазиях, описанных Фрейдом и показанных здесь особо жестоким и разрушительным образом.

Не соблюдая ни психической, ни материальной дистанции, которую устанавливает произведение искусства, эти типичные фантазии выводятся на сцену, эксплуатируя темы соблазна, страха кастрации и примитивных влечений. А модные журналы и дефиле напрямую продвигают и все больше и больше превращают порношик в обыденность.

Превращение в обычное явление происходит на двух уровнях: с помощью средств массовой информации, где публикуется этот порношик, и с помощью содержания, так как в отличие от того, что позволяет произведение искусства, защитный барьер между фантазией и ее визуальным представлением становится все менее и менее прочным.

Без сомнения, некоторые модельеры полагают, что то, что они показывают во время своих дефиле и в рекламе, относится к искусству, тогда как другие, и среди них самые знаменитые, дистанцируются, утверждая оригинальность своего творческого пространства[115].

Тем не менее слишком легкое уподобление моды миру искусства пренебрегает этим очень специфическим параметром, так как то, что создается модой, предназначается для живых людей и не может быть полностью отделено от главной цели – отношения к телу. (Может быть, для того, чтобы отстраниться от этого параметра, модные дома часто настаивают на фундаментальной разнице между одеждой для дефиле и той одеждой, которую мы носим, как будто этот отрыв от реальности позволяет избежать ее ограничений и законов.)

Глядя на рекламу и фотографии, приходится иметь дело непосредственно с тем, что визуальный шок активирует в наших фантазиях, не успевая осмыслить воспоминания, символические переносы и все культурные ссылки, связанные с определенным личным опытом.

Пойти на выставку или в музей – гораздо менее обыденный поступок, чем открыть газету, пусть даже модный журнал. Тот, кто приходит посмотреть на картину, обращается к культуре и мифам, и если он внезапно оказывается во власти удивления и эмоционального потрясения, то в строго определенном контексте, поскольку музей и выставочный зал представляют собой одновременно сложный доступ к произведению искусства и социализированное вместилище воздействий, которое окажет произведение на зрителя.

Февральский номер журнала Vogue Paris за 2007 г., то есть в тот период, когда порношик еще считался окончательно вышедшим из моды, представляет в этом смысле особый интерес: в заголовках на обложке – «Наследники миллиардера Гаспара Ульеля», «Новая волна Марио Тестино», «Принцесса – инструкция по применению», «Хвала округлостям», «Бум английских дизайнеров» – ничего, что предрасполагало бы к эмоциям, вызываемым статьей «Жесткий секс», подготовленной редактором журнала Карин Ройтфельд и Марио Тестино, престижным фотографом, освещающим моду.

Мы внезапно сталкиваемся с набоковской Лолитой в трусиках с рисунком в цветочек, которая направляет к своей промежности ботинок с подошвой, снаряженной тремя револьверными пулями. На следующих страницах эта фотография показана в разных ракурсах, трусики сползают до колен, открывая вульву модели, фотографии представлены как «скорое возвращение роскошного шоу во славу Эроса». Сами изображения восхитительны и с успехом могли бы быть опубликованы в таком журнале, как Photo или Playboy, но я не могу отделаться от некоторого дискомфорта, натыкаясь на подобные фотографии в обычном гламурном журнале, посвященном моде.

Если нам официально говорят об Эросе, то не для того ли, чтобы продвигать [бога смерти] Танатоса, как подсказывают револьверные пули? Кругом царит путаница. Расположение фотографий внутри модного журнала, без намека на какое-либо предупреждение о смене тематики, уничтожает саму идею о переходе черты, которая только и помогла бы подготовить к осознанию того, что то, что волнует в данном случае, относится к образному ряду жесткого секса.

Нет ни малейшей возможности создать фантастический или реальный интервал, который позволил бы намеренно отыскивать это сексуальное содержание или отказываться от него. Ни разграничительной линии между страницами, посвященными туризму, искусству, моде, и страницами, посвященными сексу, все выровнено.

Как будто создатели журнала «забыли» идею о том, что именно возможность открывать и закрывать двери в мир жестоких сексуальных фантазий, а не отсутствие дверей дает возможность выстраивать эротические последовательности: между «рекламой» духов и рассказом о лондонских художниках – всего несколько фотографий, полных агрессивного вуайеризма. Они навязчиво предлагаются взгляду читателя, которому остается только терпеть или, возможно, отрицать их травматическую силу.

К явному желанию провокации присовокупляется некоторая ирония по отношению к тем, кто, протестуя, якобы заявляет о своем пуританстве, так как модельеры, фотографы и редакторы журналов могли бы заметить, сталкиваясь с тем, что они иногда расценивают как цензуру, что в нашем лживом обществе обложки порнографических журналов выставлены на всеобщее обозрение в газетных киосках. Так минимизируется коммерческая сторона дела, тогда как она находится в центре этого процесса.

Здесь речь идет о том, чтобы передать точное послание: иметь эти люксовые бренды – значит иметь доступ, в качестве «членов высшего общества», к жестоким сексуальным сценариям, которые предназначаются им лишь потому, что у них, вероятно, есть деньги, чтобы организовывать подобные мероприятия, контролировать их и получать от этого наслаждение. В этом дефиле и реклама намного больше схожи с садизмом, чем обычные порнографические журналы.

Таким образом, модным желанием, вероятно, является желание иметь доступ к предположительно разнузданной сексуальности богачей и сильных мира сего, «которые все могут себе позволить». У тех, кому по средствам роскошь, дверь спальни остается открытой, и первичные фантазии превращаются в прекрасные застывшие фотографии, доступные в любой момент.

Очень оригинальный способ путем опошления противостоять страху, который пробуждают фантазии, касающиеся своего происхождения, своей жизни, сексуальности и разницы полов… И так реализованная оферта намного беспощаднее разрушает этим опошлением наши влечения, чем грубые башмаки очевидной провокации.

Итак, мода – и это главнейшая часть осуществляемого ею обольщения – влечет за собой все первичные тревоги, связанные с существованием либидо, обеспечивая их исключительной репрезентативной поддержкой. Игра может проходить на фоне этих страхов, порой с эротическим налетом. Но во что она превращается, когда мода, совершая неожиданный разворот, переходит от опошления к крайнему опошлению, стирая разницу полов и поколений, интимного и социального?