Как можно было решиться на такую дальнюю поездку с годовалым ребенком, ума не приложу. Но мы были молоды и смелы. А смелость, говорят, города берет.

Моей дочери Тае только исполнился год, когда мы подали документы на туристическую визу в Австралию. Одновременно я сформировал бюджет путешествия и ждал визу. Получить ее к желаемому сроку нам не удалось, Департамент миграции запросил дополнительную информацию. Я ее сразу предоставил и снова стал ждать. Сроки отпуска пришлось сдвинуть, мы были в неведении, чем все закончится. И спустя несколько дней долгожданная виза для всей семьи была у нас на руках. Мой руководитель подписал отпуск на новые даты.

Я замыслил поездку по самым удивительным городам и местам штата Виктория, а еще непременно хотелось показать моим девчонкам Двенадцать Апостолов. 22 февраля 2018 года мы вылетели в Мельбурн.

При пересадке авиакомпания «Эмирейтс» потеряла нашу детскую коляску. Обнаружив это по прилете, мы не могли решить проблему вплоть до поездки в прибрежный город Торки. А в мельбурнском районе Эссендон ходили по ночному городу, пытаясь угомонить нашу дочурку. Сказывался долгий перелет и смена часовых поясов. Она у нас засыпала только в коляске.

Но через день-два уже вошли в местный ритм и отправились к побережью в район Сент-Килда и на пирс, где нам снова не повезло увидеть пингвинов.

В Мельбурне мы провели два дня и потом выдвинулись в небольшой прибрежный городок Ошен-Гров на полуострове Белларин. Он примерно в 96 км от Мельбурна, до него полтора-два часа на автобусе.

Мы выехали ранним утром, полные ожиданий от встречи с Океаном.

На подъезде к городу я спросил у водителя, где нам лучше выйти, чтобы кратчайшим путем дойти до гостиницы. По моим данным, она недалеко от побережья.

Доехав до нужного места, вышли из автобуса – и оказались посреди поля. Его длинной ровной полосой пересекала дорога. Куда идти дальше, неизвестно. У меня лишь адрес нашей гостиницы, караван-парка. Побережья тоже не видно. Это какая-то австралийская глубинка. Наш караван-парк, по всей вероятности, где-то поблизости, но скрыт от глаз.

Мы стоим среди поля, не зная куда идти. Автобус ушел, по полю гуляет ветер. Вокруг безлюдная равнина. Тая расплакалась, а вслед за ней и Даша. Где этот караван-парк? Я пытаюсь их успокоить, потом бегу сквозь рощу, выскивая наугад нужную тропинку. И довольно скоро вижу строения гостевого дома…

– Ура, нашел! – кричу своим девочкам.

Взваливаю на плечи тяжелый походный рюкзак, беру остальные вещи, идем к заветной цели.

Навстречу нам вышел хозяин гостевого дома Серафино. Типичное имя для итальянца, кем он и был. Получив от него ключи от домика, мы начали размещаться, и дочь постепенно успокоилась. Через какое-то время заглянул Серафино и предложил отвезти нас в магазин. Это было очень кстати. Я готов был пойти на все, чтобы дочке и жене здесь понравилось.

Мы пригласили его на ужин, и уже вечером Серафино за бокалом австралийского шираза рассказывал нам о своем отце, который прибыл в Мельбурн буквально в шортах и футболке, но очень скоро понял, что зимой здесь бывает прохладно. Да, самый холодный месяц в Австралии – июль. Но он полюбил эту страну и остался в ней жить, сказал Серафино. Здесь родились его дети.

Потом мы вышли на побережье, дул сильный ветер, но разве это могло испортить впечатление от увиденного? И, кстати, я радовался, что в Москве мы позаботились о приобретении детской штормовки.

Мы вливались в размеренную жизнь Оушен-Гроува. Утром и после обеда ходили на океан, который, как оказалось, находился рядом, по другую сторону небольшого, покрытого кустарником песчаного холма. Каждый вечер прогуливались в соседний городок Пойнт-Лондсдейл. Часто мы возвращались уже затемно по остывающему песку: за спиной горел маяк, построенный в 1884 году, в засыпающих водах океана играли его огни.

В Оушен-Гроуве я снял интервью с Серафино для своего второго фильма об Австралии. Харизматичный итальянец – пожалуй, один из самых доброжелательных хозяев гостиниц, мне известных, – рассказывал о городе и маяке.

Наш интерес к континенту не ослабевал, и вскоре мы оказались в серф-городке Торки, лежащем западнее Оушен-Гроува – в 26 км от него. Сюда авиакомпания наконец доставила нам коляску, по которой дочь так скучала, и Тая стала спать намного лучше.

Часто гуляя по приподнятым над землей пешеходным дорожкам, которые австралийцы устраивают вдоль прибрежной полосы, мы останавливались возле таблички со словами американской поэтессы Джоан Уолш Англунд: «С каждой волной море продолжает свою длинную зеленую историю, которая никогда не заканчивается».

Торки считается престижной серф-деревней, здесь находится знаменитый пляж Беллс, где уже много лет проводятся международные соревнования по серфингу. Я взял урок в Torque Surfing Academy – вода здесь, конечно, теплее, чем в Португалии, – а потом владелец этой школы Гейли по моей просьбе показал мне этот пляж.

Солнечный день, океан бушует во всей красе. Пологий берег омывает мощное отбойное течение, создающее не только крупные, но и быстрые волны. Несколько серферов выполняют различные трюки: разгоняются вдоль гребня, делают крутые повороты, рисуют восьмерки. Я достаю свою зеркалку и делаю несколько кадров с разных точек.

Со смотровой площадки Гейли обращает мое внимание на разные оттенки воды вдалеке. Она подступает к берегу слоями. Действительно, если присмотреться, можно увидеть четкие границы этих слоев. «Вода разной температуры, – объясняет он, – не смешивается в океане».

Спускаемся к пляжу. У выхода к нему власти штата Виктория установили на смотровой площадке камень с табличкой в честь 50-летия соревнований, которые проводятся с 1962 года.

Еще несколько памятных фотографий – и мы возвращаемся в город.

Следующий день ознаменовался интересной встречей в Музее серфинга города Торки. Хотя вся экспозиция музея, открытого в 1993 году, помещается в нескольких залах, она детально погружает в серф-культуру. Увидеть первые доски серферов этого побережья. Узнать, что говорили о катании на волнах известные писатели, например Марк Твен и Джек Лондон.

На выходе я знакомлюсь с Крейгом Бейрдом, куратором музея.

Его биография заслуживает отдельного рассказа. Крейг работает в музее с 1994 года. Вошел в мир серфинга, едва окончив школу. В самом начале своего профессионального пути Крейг работал менеджером в серф-магазине Piping Hot, потом 26 лет занимался росписью серф-досок для известных компаний – например Rip Curl и Watercooled. Крейг также сотрудничал со знаменитыми шейперами – мастерами авторских серф-досок, которые, как правило, сами серферы, понимают изнутри культуру серфинга и знают секреты изготовления досок.

История серфинга в Австралии вызывает у меня живой интерес, именно здесь несколько лет назад я впервые испытал себя в этом виде спорта, который даже не просто спорт, а философия и образ жизни. И я прошу Крейга рассказать о пляже Беллс, этом легендарном месте. Как там зародились самые долгоживущие соревнования по серфингу?

Крейг начинает свой рассказ в энциклопедической манере, и, чтобы не утомлять читателя, я изложу некоторые его ответы своими словами.

– Беллс-Бич – средоточие множества подходящих для серфинга мест. Здесь ритмичные волны, естественный амфитеатр с отличным обзором. В январе 1962 года прошло первое соревнование по серфингу, в 1963-м – первые ежегодные пасхальные соревнования. В 1965-м фотографии шестиметровых волн появились на страницах газет и журналов, и Беллс-Бич прославился как высококлассный серф-спот. Серферы из Австралии и со всего мира устремились сюда, чтобы поймать большую волну.

Я читал где-то, что серферы построили дорогу к пляжу, – говорю я Крейгу. Хотелось бы узнать об этом подробнее. Он кивает: «Да, серферы-пионеры из Клуба спасателей Торки облюбовали это место еще в 1949 году, но добираться до пляжа Беллс им было непросто. В 1960 году Джо Суини, член Клуба спасателей Торки, а в прошлом олимпийский борец, арендовал бульдозер, чтобы расчистить спуск к пляжу. Он взял по одному фунту с каждого из своих товарищей-серферов, чтобы возместить затраты».

Мы возвращаемся в музей, прячась от слепящего солнца, и он продолжает свой рассказ:

– В 1970 году Беллс-Бич стал местом проведения пятого чемпионата мира по серфингу. В 1981 году профессиональный серфингист Саймон Андерсон выиграл здесь пасхальные соревнования, покорив шестиметровые волны на усовершенствованной трехреберной доске Thruster, которую сам разработал. Андерсон, можно сказать, задал стандарт индустрии – в изготовлении большинства досок для серфинга по всему миру использовались его дизайнерские решения.

В Беллс-Бич заботятся о сохранении природного ландшафта. В 1973 году создали первый в мире заповедник для серфинга. Скульптура «Волна», скульптуры из песчаника «Дух серфинга» и мурал «Коори» – работы местных художников, ты их, наверное, видел, – это знаковые культурные символы.

В прохладном зале музея я задаю Крейгу вопрос об истоках серфинга.

– Эти истоки, можно сказать, теряются в тумане древности, – загадочно произносит Крейг. – Никто не знает точно, откуда он появился. Полинезийские искатели приключений постепенно распространяли по всему региону обычаи и поведенческие привычки тихоокеанских жителей. В Перу, например, рыбаки выходили в море на тростниковых каноэ – их называли caballitos de tortora, то есть лошадки из тростника, – а обратно возвращались, используя приливную волну. Есть даже некоторые свидетельства доисторического серфинга на пляжах Западной Африки. Ясно одно: люди, жившие рядом с Океаном, в какой-то момент осознали, что, оседлав неустанные волны прибоя, можно обеспечить себе «бесплатную поездку» до берега.

Первые документальные свидетельства о серфинге относятся к XVII веку и принадлежат европейцам – исследователям Тихого океана. В записках 1768 года о своем путешествии Луи де Бугенвиль в деталях рассказывает, как таитянин катался на волне стоя. После экспедиций капитана Джеймса Кука появилось множество описаний таитянского серфинга. Это зрелище, похоже, повергало европейцев в недоумение, авторы с трудом подбирают слова, чтобы изобразить увиденное. Однако все свидетельства описывают таитян, а потом и гавайцев, уверенно и довольно долго катавшихся на волнах.

На Гавайях серфинг и вовсе стал неотъемлемой частью островной культуры, праздником животворящей силы океана. Многие занятия, связанные с серфингом, сопровождались обрядами – например, всякий раз приносились дары, когда для изготовления досок вырубались священные деревья. Для ритуалов и наблюдения за серфингом выделялись особые места. Проводились соревнования по серфингу, и их участники часто ставили на кон свое имущество. Социальный статус человека определял, на доске какого типа ему можно кататься. Многие гавайские вожди и представители знати считались мастерами серфинга. Для гавайцев серфинг стал традицией, не только физической активностью, но и духовной практикой.

А западная культура вряд ли принесла что-то хорошее для традиционных обществ, размышлял я вслух. И Крейг это подтверждал.

– С появлением западных миссионеров на Гавайских островах искусство серфинга переживает не лучшие времена. Серфинг и все с ним связанное рассматривается как дело непристойное и бесполезное, да и просто несовместимое с убеждениями миссионеров. Традиция исчезает в волнах завезенных европейцами эпидемий, вытесняется новой религией. К началу XX века адептов серфинга осталось совсем немного, они катались на каноэ и досках в местечке под названием Вайкики.

Возрождение серфинга связано с именем Александра Хьюма Форда. Он поверил, что у этого спорта есть будущее, и создал на пляже Вайкики каноэ-клуб Outrigger. Так скромно начиналась новая история серфинга, пережившего затем бурный рост и менее чем за столетие ставшего популярным во всем мире. Самым искусным из молодых гавайцев, продолжавших традиции серфинга в каноэ-клубе Outrigger, был Дьюк Каханамоку – пловец мирового класса, рекордсмен мира и золотой медалист Олимпийских игр. Его способности признавались во всем мире, к нему поступали приглашения участвовать во многих соревнованиях по плаванию. Так в декабре 1914-го – январе 1915-го он оказался в Сиднее.

Дьюк был в составе гавайской команды, которую пригласили в Австралию для участия в чемпионате штата Новый Южный Уэльс по плаванию. В Австралии Дьюк смастерил доску из сахарной сосны и демонстрировал искусство серфинга в основном на пляже Фрешуотер в Сиднее. Австралийцы были поражены. До этого в Австралии досок для серфинга, можно сказать, и не было, кроме тех, что были привезены кем-то из путешествий. И еще меньше было серферов, умеющих на них кататься. Визит Дьюка стал, можно сказать, отправной точкой истории современного серфинга. Этот спорт начинает быстро набирать популярность в Австралии. В какой-то момент серферам даже пытались запретить посещать пляжи Сиднея, после того как тяжелые доски стали причиной нескольких серьезных травм.

Дьюк оставил свою доску в Австралии – подарил молодому серферу Клоду Уэсту. По ее образцу изготовили себе доски и другие австралийские серферы и начали кататься на волнах. Одним из таких новообращенных был Чарльз «Снежный» Макаллистер. Кататься он начинал на гладильной доске своей матери, а в конце концов стал многократным победителем соревнований по серфингу. Всю свою жизнь Макаллистер посвятил океану и продвигал серфинг на самых разных уровнях.

Прошло время, и цельные деревянные доски превратились в полые фанерные, а также стали длиннее – согласно замыслу Тома Блейка, молодого американца, жившего на Гавайях. Том придумал более удобную доску, чем громоздкие «оло» из цельного дерева, традиционные для гавайцев. Теперь, чтобы облегчить конструкцию, делали деревянный каркас и обшивали его судостроительной фанерой, но доска все равно весила около 20 кг. Такие доски стали использовать на Гавайях, в Америке и Австралии, где серфинг тогда и был в основном распространен. В Австралии такая доска стала стандартным снаряжением для серферов, объединявшихся в клубы спасателей, которые работали на пляжах. Некоторые особо увлеченные, хоть и немногочисленные серферы катались на этих досках и после Второй мировой войны – вплоть до середины 1950-х. А в 1950-е все кардинально изменилось.

Я слушал эту историю и поражался информированности своего собеседника.

– В 1956 году команда американских серферов прибыла в Австралию – на фестиваль в Торки, проводившийся в рамках Олимпийских игр в Мельбурне. После официальных соревнований американцы Том Зан, Грег Нолл и Боб Бернсайд были замечены катающимися на более коротких и легких досках из пробкового дерева и стекловолокна в стиле «малибу». Это произвело фурор – австралийские серферы впервые увидели такую конструкцию. Это был еще один поворотный момент в истории серфинга – на австралийских пляжах появилось новейшее снаряжение. Короткие и легкие доски, впервые оснащенные плавниками, стало проще и производить, и использовать.

Пробкового дерева не хватало, и со временем появились пенополиуретановые доски с покрытием из стекловолокна – их производили в беспрецедентных количествах. Благодарная публика смотрела фильмы о серфинге и читала журналы, посвященные серфингу. Появилась и специальная одежда. Словом, он вошел в моду. Немало было тех, кто обесцвечивал волосы, будто они выгорели на солнце, как у серфера.

В 1960-е годы Австралия переживает серферский бум, интерес к серфингу растет – это и спорт, и увлекательный летний досуг.

Среди спортсменов прославился молодой австралиец Бернард «Миджет» Фаррелли, который в 1963 году на Гавайях выиграл турнир Makaha Invitational – это неофициальный чемпионат мира по серфингу. А в 1964 году подкрепил свой впечатляющий успех, завоевав первый официальный титул чемпиона мира по серфингу на пляже Мэнли в Сиднее. Так он громко заявил об австралийском серфинге на международном уровне и подогрел интерес к этому виду спорта в самой Австралии. Жизнь здесь сосредоточена на побережье, климат благоприятен, поэтому огромное число австралийцев увлекается серфингом и пляжной жизнью. Они естественным образом унаследовали культуру серфинга, – улыбаясь, добавляет Крейг.

Мы осматриваем доски пионеров серфинга штата Виктория, и Крейг продолжает:

– Молодые австралийцы стекались на пляжи. Появлялись серф-клубы – только их не надо путать с серфинг-клубами, спасающими жизни. Была создана Австралийская ассоциация серфинга (ASA).

Через молодежные СМИ распространялся язык серферов, который мало кто из посторонних мог понять. Все эти мудреные названия серф-брейков, снаряжения, стилей, приемов… Развивалась серф-музыка. Иногда это были почти племенные барабанные биты и обжигающий гитарный инструментал. А такие музыканты, как Дик Дейл («король серф-гитары»), или коллективы – сиднейские группы The Atlantics (альбом «Bombora» (1963), The Denvermen («Surfside» (1963), – внесли вклад в создание этого течения. Затем The Beach Boys применили изысканные и инновационные методы записи, которые прославляли жизнь в воде, пляжные кутежи и девушек, девушек и снова девушек. Даже машины, которые серферы загружали для поездок на пляж, имели собственный стиль и часто становились темами серф-песен.

Мир серфинга был всеобъемлющим! Он превратился в полномасштабное молодежное увлечение, но его привлекательность раздвинула рамки возраста участников. Серфинг был широко известен, его показывали на больших экранах в кинотеатрах, о нем писали в журналах, он неизбежно появлялся на пляже. Почти каждый хотел стать серфером или хотя бы выглядеть им. Фаррелли был самой узнаваемой фигурой, но множество молодых австралийских серферов хотели бросить вызов его первенству.

Первым среди них был дерзкий молодой серфер из Сиднея по имени Роберт «Нэт» Янг. Отполированный, расчетливый и утонченный стиль Фаррелли столкнулся с более актуальным и агрессивным стилем Янга и других. И все же Нэт добился победы на чемпионате мира в Сан-Диего в 1966 году.

Люди начали задумываться о том, что именно представляет собой серфинг. Было относительно немного тех, кто мог заниматься серфингом на конкурентоспособном уровне или действительно к этому стремился. Подавляющее большинство катались на волнах просто ради удовольствия, чтобы развлечься на солнце или почувствовать связь с природой. По мере приближения 1970-х годов сформировались два различных лагеря: одни рассматривали серфинг как соревновательное и профессиональное занятие, а другие занимались серфингом из любви к нему. Соул-серферы – серферы для души, а не для соревнования – путешествовали по побережью, как цыгане, в поисках хороших волн и веселых впечатлений. А соревнующиеся серферы и ассоциация серфинга продолжали пропагандировать серфинг как вид спорта…

В какое-то время в этой сфере наступил кризис идентичности. Некоторые рассматривали серфинг как контркультурное движение хиппи – со своим языком, взглядами и антисоциальными привычками. Серферов часто преследовали только за то, что они были серферами, и считали их угрозой приличному обществу. В то же время в рядах покорителей волн встречались и те, кто боролся с имиджем «хиппи-серфера», пытаясь продвигать серфинг как профессиональный вид спорта. К началу 1970-х годов профессиональные соревнования по серфингу были обычным явлением, а к середине 1970-х был учрежден чемпионат мира среди профессионалов, который впервые выиграл австралиец Питер Тауненд.

Процесс самоидентификации продолжался в 1980-е годы, когда в пасторальный мир серфинга хлынули флуоресцентные краски и идеи абсолютного профессионализма. Стиль и изящество традиционного серфинга уступили место стремительной смене направлений и более агрессивной состязательной атаке. Том Кэрролл, Дэмиан Хардман, Бартон Линч, Пэм Берридж, Венди Бота, Полин Менцер – все они выиграли профессиональные чемпионаты мира по серфингу. Австралийские спортсмены доминировали на мировой арене.

– А что происходило с досками, – спрашиваю я.

– Развитие досок для серфинга было довольно линейным до середины 1980-х, с тенденцией к более коротким и легким доскам и с некоторыми экстремальными экспериментами. Длина доски составляла около шести футов. Затем серферы начали изучать варианты с несколькими финами (плавниками). Марк Ричардс популяризировал доски с двумя плавниками, а Саймон Андерсон перевернул мир серфинга с ног на голову, разработав революционный дизайн с тремя плавниками Thruster. В начале 1980-х нужно было быть в хорошей физической форме, чтобы правильно пользоваться этим инвентарем.

Затем произошло нечто любопытное. Многие производители досок родом из периода бума серфинга конца 1950-х и начала 1960-х годов помнили удовольствие от катания на более длинных досках. Шейперы обновили идею лонгбордов, сделали их из современных легких материалов и адаптировали несколько плавников для улучшения характеристик. Зародился современный лонгбординг. Гидрокостюмы согревали серферов, лиши обеспечивали душевное спокойствие (больше не нужно долго плавать, чтобы подобрать доску для серфинга), изменился необходимый уровень физической подготовки. Современные лонгборды вернули людям острые ощущения от скольжения, гибридные доски позволили улучшить плавучесть, а буги-борды давали возможность заниматься серфингом даже детям, причем любого возраста. Теперь встать на доску мог любой желающий.

Моя дочь останавливается у скульптурной фигуры волны с доской и подробно ее изучает. А мы продолжаем слушать рассказ Крейга.

– На многих известных пляжах появлялись школы серфинга, в которых использовались мягкие доски, разработанные на основе особой технологии. Они были безопаснее досок из стекловолокна, то есть большие группы людей могли учиться на достаточно ограниченном пространстве. Снаряжение для серфинга подолгу разрабатывалось и испытывалось, и серферы наслаждались технически все более совершенными изделиями. Гидрокостюмы стали теплее и гибче, а разнообразие продуктов и компаний, занимающихся серфингом, продолжало расти.

Лэйн Бичли продолжил историю успехов чемпионов Австралии по серфингу, за ним последовали Мик Фаннинг, Джоэл Паркинсон и Стеф Гилмор. Лэйн беспрецедентно выиграл шесть титулов чемпиона мира подряд (всего семь!). Марк Окчилупо несколько раз возвращался в спорт, кульминацией его карьеры стало то, что он стал старейшим серфером, выигравшим чемпионат мира среди профессионалов в 1999 году. Многие считают, что это одна из величайших историй в спорте. Стефани Гилмор добавила свое имя в длинный список австралийских чемпионок, выиграв восемь титулов мирового профессионального серфинга среди женщин, что сделало ее самой успешной серфингисткой всех времен. Австралийские серферы продолжают укреплять имидж австралийцев как молодых, подтянутых, загорелых людей, любящих пляжный отдых, – заключает Крейг.

Мой последний вопрос касается истории этого музея. Кто вообще создал его и когда? Крейг отвечает со свойственной ему основательностью:

– Наш музей, первоначально называвшийся Surfworld, был детищем пионеров серфинга – Питера Троя, Вика Тантау и Эла Рида, которые пытались сохранить богатое серфинговое наследие Австралии, прославить ведущих деятелей спорта и масштабировать одно из самых загадочных и волнующих занятий на весь мир. Они собрали большую часть материалов для экспозиции.

Трой и Тантау – ключевые фигуры в истории серфинга в этой части мира, но с совершенно разными заслугами. Трой путешествовал по миру, занимаясь серфингом в самых отдаленных уголках планеты. Его считают источником вдохновения для серферов в Бразилии. Он был человеком, который запустил соревнования в Беллс-Бич. Тантау был пионером в производстве досок. Он предоставил основное снаряжение для серферов в период, последовавший за появлением легких досок «Малибу» в Австралии в 1956 году, и во многом заложил основу для индустрии серфинга, которая впоследствии развилась в городе Торки, где мы сейчас находимся.

По мере того как их вовлеченность усиливалась, они понимали, что должен быть дом, место, где все лучшие атрибуты серфинга будут сохранены и представлены широкой публике. Куда серферы смогут прийти и вспомнить достижения австралийских чемпионов.

Питер Трой, в частности, потратил годы неоплачиваемой работы на установление контактов, поиск подходящих экспонатов и общение с ассоциацией серфинга и другими заинтересованными сторонами.

Потребовалось некоторое время, чтобы музей стал чем-то большим, чем просто идея. Так появился австралийский Национальный музей серфинга. Он стал реальностью.

Вот такая история получилась, в ней ничего нет лишнего, а все вместе это главы одного действия – развития серфинга на Зеленом континенте. Символично, что я услышал ее в той части побережья, где впервые попробовал серфинг.

Прощаемся с Крейгом и, наполненные впечатлениями, выходим на залитую солнцем улицу.

На следующий день мы отправились на пляж Жан-Жук, где вдоволь нанырялись в теплых волнах. И потом поехали в еще одну точку нашего путешествия – город китобоев Уоррнамбул, лежащий в 177 км от Торки. Мой подробный рассказ[13] об этом месте увидел свет в яхтенном журнале «Тарпон».

Так было всегда: причина, по которой зарождались целые города и поселения, вдруг может исчезнуть, уйти в небытие. А вслед за этим исчезнут и люди. Так могло случиться и с Уоррнамбулом, городом китобоев. Но он выстоял и сегодня живет настоящим, развивается и процветает. Нигде в своем путешествии по Австралии я не ощущал сильнее связи времен и близости наследия первопроходцев, чем здесь.

Наш путь к Уоррнамбулу лежал через весь штат Виктория. Еще в вагоне, на подъезде к станции в викторианском стиле, одна из наших спутниц, уроженка этих мест, сказала: «Вы непременно полюбите этот город. Он очаровывает». И оказалась права…

Считается, что первым европейцем, увидевшим залив Уоррнамбула в самом начале XIX века, был французский морской офицер и исследователь Николя Боден. С борта своего судна он сделал абрис здешнего берега и нанес его на карты.

Скоро это место стало хорошо известно китобоям: китобойный промысел и охота на тюленей были в ранние времена освоения Австралии основным родом деятельности на южном побережье штата Виктория. В это время возникла острая нужда в землях для поселенцев и фермеров, что подстегивало интерес к новым территориям.

В начале 1830-х годов здесь высадились и обосновались первые поселенцы. Главными их занятиями были рыболовство, китобойный промысел и охота на тюленей, но скоро доходы стали приносить заготовка леса и скотоводство. Местные жители продавали пиломатериалы, шкуры скота, китовую кость и морские раковины.

В 1836 году шотландский исследователь Томас Ливингстон Митчелл после своей экспедиции по Западной Виктории доложил в Сиднее, что эти земли готовы для немедленного освоения цивилизованным человеком. Поселенцев в этих краях становилось все больше: за первой волной шла вторая. В июле 1847 года начались первые продажи земельных участков в Уоррнамбуле, на берегах устья реки Хопкинс. С этого времени и принято отсчитывать возраст города.

Китобойный промысел оставался важнейшим делом в течение всего XIX века и одним из самых прибыльных. Его продукты были востребованы во всех странах и в самых разных областях человеческой деятельности. Ворвань – жир, вытапливаемый в огромных котлах из подкожного сала китов, – применялась для смазки механизмов, в качестве лампового масла, в мыловарении, парфюмерии, кулинарии. Из голов кашалотов добывали нежнейшее вещество спермацет, которое широко употреблялось в медицине. Из него также делали лучшие свечи и масло для осветительных приборов. Китовый ус был незаменим в галантерее (кринолины и корсеты, зонты и гребни). Китовая кость использовалась как строительный материал, годилась для изготовления кухонной утвари и различных инструментов.

Вся эта продукция была жизненно важна и для новых колоний, шла и на внутренние нужды, и на экспорт. А тут место, куда киты приходят сами!

На побережье стали строить китобойные станции. Первое время на китов охотились с небольших шлюпок, которые базировались не на китобойном судне, а прямо в городе и его окрестностях. Добычу буксировали к берегу, где на китобойной станции тушу полностью разделывали.

Уоррнамбул рос и богател, становился очень оживленным местом. Его порт был оборудован двумя пристанями: одна обслуживала регулярные прибрежные перевозки пассажиров, другая отвечала за перевозки товаров и грузов. В округе появилось множество фермерских хозяйств, и главными предметами экспорта в этот период были шерсть, пшеница, картофель и молочная продукция. К концу XIX века город переживал настоящий градостроительный бум: здесь появились солидные административные здания, церкви, конторы, богатые дома. Все они были добротно построены, щедро декорированы лепными и коваными украшениями – последние местами напоминали искусное кружево. Все в этом городе было пропитано морем, включая названия улиц. Вот и сегодня можно пройтись по Ошен-Грув или Фицрой-роуд, прогуляться по Whale Avenue, зайти в театр «Маяк». Но главная достопримечательность и подлинное украшение этого удивительного городка – Флагстафф Хилл Маритайм Вилладж, аутентичный район, наглядно демонстрирующий, как жил Уоррнамбул на заре своего основания. Флагшток был установлен здесь в 1850-х годах и служил навигационным знаком. Кроме того, он использовался в качестве городского средства коммуникации: с помощью сигнальных флагов на нем передавались важные сообщения в порт. Морская деревня – первое поселение, давшее начало всему городу, – была с любовью восстановлена и открыта для посетителей в 1975 году. Этому предшествовало три года планирования территории и строительства. На протяжении последующих лет музейный объект расширялся, обогащаясь вновь построенными или реконструированными зданиями и экспонатами, и занял площадь 4 гектара.

В этом месте с головой окунаешься в прошлое. В центре морской деревни находится озеро, на глади которого – лодки и парусники того времени, причем некоторые из них подлинные исторические суда, заботливо восстановленные умелыми руками. Дорога к озеру идет мимо чайных комнат, а также старинного здания банка, пожарной станции и морского офиса. Здесь же стоят маяки, огни которых в былые времена помогали морякам. На берегу озера находится мастерская по пошиву и ремонту парусов. Куда бы вы ни заглянули, везде свидетельства былой эпохи. Такой яркой коллекции предметов морского обихода я не видел нигде! Атмосфера этого места очаровывает, здесь хочется провести целый день, знакомясь с тем, как жил когда-то морской городок.

Одна из самых запоминающихся экспозиций представлена в церкви Св. Николая. Внутри модели старинных парусников, а над алтарем установлен витраж ручной работы с изображением моряка у штурвала, за спиной которого стоит сам Христос.

В здешнем музее кораблекрушений хранятся удивительные артефакты, найденные на затонувших кораблях и поднятые с морского дна. Поражают масштабом поисковые операции, благодаря которым все это бережно отреставрировано и сохранено.

Есть в Уоррнамбуле и свой яхт-клуб, основанный в 1959 году. Его небольшой флот состоит из нескольких швертботов, но местные яхтсмены активны и, как показало знакомство с ними, доброжелательны. Я с удовольствием провел день в обществе командора яхт-клуба Джона Алена, по мере сил помогая в проведении очередной серии гонок.

Вернувшись в гавань, я обратил внимание на рыбака, кидавшего что-то в воду с края пирса. Оказалось, он заботливо подкармливал огромного тюленя. А тот с явным удовольствием хватал на лету лакомые куски.

К западу от яхт-клуба в океан впадает река Мерри, а неподалеку от ее устья находятся два небольших острова: Мерри и Мидл. Во время отлива к ним открывается путь посуху. Иногда на скалах среди бушующих волн можно увидеть замерших пингвинов. На закате такой сюжет приобретает особое очарование. В памяти всплывают рассказы о первопроходцах, местные легенды, истории кораблекрушений, и именно здесь вдруг ощущаешь, что эпоха исследований и великих плаваний еще не завершена…

Наше легендарное путешествие по австралийскому штату Виктория продолжалось. Новые места ждали нас, и вскоре мы взяли в аренду машину и отправились исследовать побережье и близлежащие города.

Выбор пал на Портленд, который находится западнее Уоррнамбула. В этом небольшом уютном городке мы посетили Австралийский национальный морской музей, где кроме прочего осмотрели копию корабля капитана Кука «Индевор», на котором он ходил в первую кругосветку. После чего, подкрепившись, поехали на маяк мыса Кейп-Нельсон. Этот мыс уходит острым углом в океан. Говорят, в сезон здесь можно увидеть китов.

Оставили машину на стоянке. По дороге к маяку никого не встретили и оттого почувствовали пронзительную уединенность берега, а вместе с тем, несмотря на шквалистый ветер и буйство океана, его молчаливое гостеприимство.

Было послеобеденное время, традиционное время сна Таисии, и жена решила уложить ее прямо в тени маяка, где наша дочь и уснула. Спокойный за них и абсолютно счастливый, я отправился снимать прибрежную линию.

Красивый белый маяк высотой 32 метра сложили из крепкого вулканического базальта и ввели в эксплуатацию в 1884 году. От него отходит длинная высокая стена, защищающая от штормов. Конечно, должность смотрителя давно упразднена, он управляется удаленно, но маяк по-прежнему указывает судам в прибрежных водах верное направление.

Крепкий ветер чуть не сбивал с ног, от него звенело в ушах. Я ушел достаточно далеко, снимая пенящиеся волны у этого изрезанного камнями и маленькими гаванями берега.

В другой день мы поехали к Двенадцати Апостолам. Эти известняковые исполины в океане находятся на восхитительном участке Великой океанской дороги и Берега Кораблекрушений – в национальном парке «Порт-Кэмпбелл». Они начали формироваться 10–20 миллионов лет назад, когда эта часть земли была морским дном. Известняк, образовавшийся из скелетов морских организмов, послужил прекрасным строительным материалом. Апостолы изначально выглядели как арки над водой, а после вымывания и обрушения в воду верхнего плеча, относительно недавно по сравнению с возрастом Земли, 5000–7000 лет назад, приняли современный вид – отдельно стоящих в океане скал.

Спустя годы я написал статью[14] об истории этих мест, предлагаю ее вашему вниманию.

После любого географического открытия следует долгий период исследований. Так было и с Америкой, и с Австралией. К концу XVIII века освоение Австралийского материка шло полным ходом. Европейские первопроходцы бороздили прибрежные воды, направлялись в глубину континента. На море наибольшими успехами увенчались исследования Мэтью Флиндерса и Джорджа Басса. Многие свои плавания оба совершали на совсем маленьких лодках, и их маршруты поначалу не выходили далеко за пределы Сиднейской бухты, тем не менее этого было достаточно для подготовки к более серьезным плаваниям. Одним из них стало 1000-мильное путешествие к заливу Уэстерн-Порт, расположенному неподалеку от Мельбурна – города, который со временем станет столицей австралийского штата Виктория. Крупнейший исследовательский успех капитана Басса – описание пролива между Австралией и островом Тасмания, по праву получившего имя своего первооткрывателя. Бассов пролив сокращал время морского перехода из Англии в Сидней на целую неделю.

Самые ранние поселения в штате Виктория возникли в местах китового промысла – Уоррнамбуле, Порт-Фэри и Портленде. Позже, в середине XIX века, в этих краях началась золотая лихорадка. В Викторию устремились искатели удачи. Целые флотилии судов потянулись к этим берегам. Но путь по океану был непрост. Многие суда терпели здесь кораблекрушение. Лишь два прибрежных города – Аполло-Бэй и Лорн – имели безопасные гавани.

Несмотря на неожиданно бурное развитие региона, сообщение между местными селениями было крайне затруднено непроходимыми тропическими лесами и долгое время осуществлялось только по морю. Путь от одного городка к другому по суше мог занимать несколько дней. Назрела настойчивая необходимость строительства дороги вдоль побережья. Но приступить к нему смогли лишь в начале XX века.

В 1912 году учредили Комитет областных дорог, а чуть позже было принято решение привлечь к строительству вернувшихся после Первой мировой войны солдат. В 1916 году поступило предложение провести дорогу вдоль береговой линии от Барвон-Хедс к Питерборо и соединить ее с уже построенной дорогой к Портленду, городку китобоев. Весь этот маршрут, связывающий главные города штата, и назвали Великой океанской дорогой. Идея привлечь к такому тяжелому труду вернувшихся с войны солдат вызвала много споров. Но ее сторонники выступали за то, что свежий морской воздух, красивые прибрежные пейзажи, купание и рыбалка во время отдыха помогут солдатам быстрее адаптироваться к мирной жизни. В 1918 году был создан Фонд Великой океанской дороги. Наконец-то работа закипела.

Строительство первой нити новой дороги (по маршруту Лорн – мыс Кейп-Паттон) шло крайне медленно и тяжело. В 1922 году был открыт участок от городка Истерн-Вью к Лорну. И лишь спустя 10 лет открыли второй участок – от Энглси до Аполло-Бэй. А вот строительство дороги к западу от мыса Кейп-Отуэй оставалось незавершенным вплоть до 1980-х годов. Но в конце концов ее все-таки проложили!

Возле Истерн-Вью возвели мемориальную арку с табличкой: «Эта дорога построена в память о заслугах тех, кто воевал в Первую мировую».

Мыс Отуэй – самая южная точка штата Виктория. Он выдается далеко в океан и словно парит над водой, поднимаясь над ней на 90 м. Для нас Отуэй был местом давних устремлений, попасть сюда я мечтал со времен первой поездки в Австралию. Дорога вела через непроходимые, дремучие леса, и, глядя по сторонам, я понимал, с какими трудностями сталкивались ее строители.

В разгар освоения Австралийского континента множество судов направлялось к этим берегам. Они шли к Сиднею, первому поселению европейцев на материке, к Мельбурну, уже успевшему стать экономическим центром страны. Путь из Европы в Австралию занимал от двух до трех месяцев. Парусники, обогнув мыс Доброй Надежды, пересекали Индийский океан и следовали вдоль австралийских берегов, но даже в самом конце этого долгого пути по бескрайним водам их ждали испытания. Здешнее побережье – сплошные скалы да мели. Бассов пролив хоть и сокращал время пути на целую неделю, таил в себе много опасностей. Навигация в этих водах была крайне сложной, и необходимость точно знать местоположение судна становилась для капитана вопросом номер один. Именно поэтому стояла задача установить на этих берегах маяки. Вначале на мысе Отуэй зажигали сигнальный костер, а в 1846 году начали возводить маяк, завершив работы спустя два года.

Можно представить себе радость и ликование колонистов, которые в конце долгого пути видели наконец огни маяка на мысе Отуэй. Добро пожаловать в Австралию!

В дикой и суровой местности, где находился маяк, жил лишь сам смотритель и два его помощника. Строить жилье для их семей долгие годы даже не собирались. С каждым заходом солнца начиналась вахта смотрителя, затем его сменял первый помощник, а потом заступал второй и следил за огнями маяка до самого рассвета. Работать приходилось много: заниматься хозяйством, следить за уровнем масла, чистить лампы и стекла, вести вахтенный журнал. Огонь маяка не должен был померкнуть.

В 1891 году маячная лампа, имевшая 21 отражатель и работавшая на спермацетовом масле, была заменена керосиновой, и свет маяка Отуэй стал ярче, а потом там появилось электричество.

В 1859 году рядом с маяком построили телеграфную станцию, которая должна была обеспечить постоянной связью с Тасманией. Но эта идея провалилась, и в здании разместилась сигнальная станция страхового общества «Ллойд».

Некоторое время назад маяк был переведен на дистанционное управление, а позже и вовсе потушен. Он уступил свой пост современному маяку, построенному неподалеку. Огонь на старом маяке зажигают теперь лишь по особым случаям.

Маяк на Отуэе сегодня считается самым старым и самым почитаемым в Австралии. Его обязательно посещают все путешествующие по Великой океанской дороге, сюда специально приезжают многие любители старины и морских историй. Старше него на материковой части континента был только сиднейский маяк, но он уже демонтирован.

Юго-западное побережье Виктории зачастую было первой землей, которую видели пассажиры судов, идущих к Австралии, после долгого плавания. Можете себе представить их возбуждение и радость! Но бывало и так, что именно эти берега и прибрежные скалы были последним, что видели путешественники в жизни, если случалось кораблекрушение. Вход в Бассов пролив достаточно узок, и навигационная ошибка грозила трагедией. В разные годы на участке протяженностью около 60 миль, от Аполло-Бэй до Портленда, нашли свое последнее пристанище более 100 судов, и именно поэтому маяк на мысе Отуэй стали именовать Огнем надежды, а местное побережье получило название Берег кораблекрушений.

Среди первых зафиксированных здесь кораблекрушений – гибель парусника «Сара Энн» у берегов Порт-Фэри в 1836 году. В следующем году в этих же водах затонуло судно «Тиссель». И так год за годом. А в 1953 году сразу три судна потерпели крушение у берегов Уоррнамбула.

Места гибели судов вызывают сегодня невероятный интерес у дайверов и искателей сокровищ, привлекая к этому берегу тысячи туристов и сотни исследователей.

Одна из главных достопримечательностей Великой океанской дороги и Берега кораблекрушений – национальный парк «Порт-Кэмпбелл» и огромные скалы Двенадцать Апостолов. Много миллионов лет назад они начали формироваться из осадочных пород, а работа волн и ветра завершила картину, предстающую ныне перед наблюдателем. Скалы изменяются все время. Многие образовывали гигантские арки над водой, а после вымывания и обрушения в воду верхней части превращались в отдельно стоящие. Одна из таких арок – Лондонский мост – сохранилась до сих пор. Ее свод нависает над бушующими волнами. Увидеть это творение природы может каждый, кто отправляется в сторону Питерборо, уютного городка на маршруте Великой океанской дороги.

Сильный прибой и порывистые ветра продолжают свое дело: в 2005 году одна из скал, подточенная волнами, обрушилась в океан. Так что стоит поспешить в это поразительное место.

Мне хотелось рассказать об этих местах широкой аудитории, и, начав работать внештатным корреспондентом в журнале Discovery, я подготовил статью[15] о маяках австралийского побережья.

Они похожи друг на друга и не блещут архитектурными изысками, но их значимость трудно переоценить. Их свет – первое, что после долгого, утомительного и порой опасного плавания из Европы видели в XIX веке путешественники, направлявшиеся на континент, который когда-то именовался Неведомой южной землей. Этот свет дарил надежду и предвосхищение чего-то нового, наполнял сердца верой в лучшее и указывал путь в неспокойных водах Бассова пролива, скрывающих камни и острые как бритва скалы.

С момента основания в 1835 году Мельбурна на берегу тихой гавани Порт-Филлип вопрос строительства маяков был наиболее важным в Австралии. Вход в залив очень узок, всего три километра, приливные течения здесь очень сильные, а дно загромождено камнями и таит отмели – даже в XX веке для безопасного входа в бухту капитанам судов требовалась помощь местных лоцманских кораблей. На заре же освоения Австралии заход в бухту был сродни игре в русскую рулетку. Множество судов здесь разбилось или село на мель, и неспроста этот участок носит неофициальное имя RIP – аббревиатура от словосочетания Rest in peace («Покойся с миром»).

Поэтому нет ничего удивительного в том, что одни из первых и самых высоких маяков появились именно здесь, в местечках Квинсклифф и Пойнт-Лонсдейл. В Квинсклиффе сначала это было сооружение из местного песчаника, озарившее бурные воды светом от сжигаемого китового жира в 1843 году. Спустя 19 лет был построен новый маяк, 25-метровая башня из необработанного голубого камня, дошедшая до наших дней. Маяк Квинсклиффа – единственный в своем роде в Южном полушарии. До сих пор историки спорят, откуда взялся базальт для его постройки. Официальная версия гласит, что голубой камень добывался в пригородах Мельбурна и на баржах доставлялся в Квинсклифф, однако больше ни одного сооружения из такого материала в округе нет. И это наталкивает на мысль, что камень в Австралию был доставлен издалека. Например, в качестве балласта кораблей, пришедших из Шотландии, где подобная горная порода достаточно широко распространена. Как бы то ни было, маяк исправно выполнял свою функцию до конца XX века: в 1890-м его перевели на газ, а в 1924-м – на электричество.

До маяка в Пойнт-Лонсдейле, который местные жители называют просто «Белый нижний маяк», от квинсклиффского собрата можно неспешно дойти за час. Во время прогулки вдоль берега пейзаж будут оживлять корабли, курсирующие в обоих направлениях, к Мельбурну и обратно. До 1867 года смотрители ежедневно зажигали на нижнем маяке временные огни, потом здесь появилась постоянная масляная лампа. В 1902 году на месте старого деревянного маяка, готового разрушиться в любой момент, возвели классическую для таких сооружений начала XX века железобетонную постройку, лучшие виды на которую открываются с оконечности 200-метрового пирса, находящегося по соседству. В 1999 году этот маяк был полностью автоматизирован и теперь озаряет просторы ярким светом раз в 30 секунд.

Коалы, лениво жующие листья эвкалипта, безразлично взирают на строго одетую по моде XIX века женщину. Это Кэтрин Эванс, жена помощника смотрителя маяка мыса Отуэй, и только что она похоронила второго за год ребенка. Сценки из жизни тех, кто обслуживал маяки, разыгрываемые гидами музейного комплекса Маяк Кейп-Отуэй, наглядно демонстрируют, на какие жертвы приходилось идти одним людям, чтобы другие могли пройти сложный фарватер и пристать к берегу.

Маяк на мысе Отуэй, поднимающемся над водой на 70 метров, – старейший из ныне действующих маяков на всем континенте. Его возвели в 1848 году после двух лет напряженных и опасных работ: все материалы доставлялись морем, так как подъехать к месту строительства по суше тогда было невозможно. Этот участок побережья штата Виктория называется Берегом кораблекрушений – в этом месте сливаются холодное и теплое течения, поэтому здесь почти всегда штормит. История не сохранила сведений, сколько кораблей затонуло здесь во время строительства маяка, но известно множество случаев гибели судов даже после того, как маяк Отуэй был введен в строй.

Одна из самых захватывающих историй связана с трехмачтовым парусником «Эрик Рыжий». Названный в честь легендарного викинга корабль вез из Америки в Мельбурн швейные машины, слесарный инструмент, глобусы, вино, мебель и тюки отборного табака – чтобы представить все это на грядущей Всемирной выставке, которая должна была открыться в специально построенном по этому случаю Королевском выставочном центре.

После 85 дней пути из Нью-Йорка «Эрик Рыжий» стал обходить мыс Отуэй. Погода была слегка туманной, дул слабый юго-западный ветер. В общем, 4 сентября 1880 года она благоволила морякам, однако ошибка в навигации оказалась роковой: корабль налетел на риф прямо перед маяком. Парусник затонул всего за 12 минут, но потребовалось несколько недель, чтобы выловить из воды часть его груза, который вместе с обломками выбрасывало на 100-километровом участке побережья, от Аполло-Бэй до Питерборо. Некоторые обломки даже прибило к берегам Новой Зеландии, а то, что собрали в Австралии, пошло на строительство домов в Аполло-Бэй и парусного кеча, который был назван «Аполло». Местная легенда гласит, что торговля табаком из трюмов «Эрика Рыжего» продолжалась еще 10 лет после крушения.

Обломки корабля можно увидеть и сегодня. Часть корпуса лежит в песке на пляже, где река Паркер впадает в океан, якорь стоит рядом с маяком Отуэй, некоторые детали такелажа и внутреннего убранства выставлены в кемпинге, расположенном в нескольких километрах от мыса, и в музее Аполло-Бэй.

После появления маяка Отуэй нормального жилья для смотрителей и их семей не могли построить еще много лет. Люди ютились в землянках – возводить на продуваемом всеми ветрами мысе что-то не из камня было сизифовым трудом. Первый смотритель, лейтенант Лоуренс, продержался здесь всего три месяца. Говорят, что, получив эту должность, Лоуренс уже имел проблемы с алкоголем, но в этой глуши он окончательно спился. Ему на смену пришел Генри Бэйлес Форд – этот титан, по-другому и не скажешь, прослужил на маяке Отуэй 30 лет. Все тяготы с ним разделила его супруга Мэри-Энн, на хрупких плечах которой было нехитрое хозяйство. «Вахта смотрителя начиналась с заходом солнца. Потом, в два часа ночи, его сменял первый помощник, а в четыре часа утра на вахту заступал второй помощник и следил за огнями маяка до рассвета, – рассказывает Алекс, смотритель комплекса «Маяк Кейп-Отуэй». – Работать приходилось без перерыва, ведь смотрителю и его помощникам нужно было постоянно следить за уровнем масла. С наступлением утра они чистили лампы и стекла от копоти, заливали новое масло и готовили маяк к следующей вахте». Чуть легче работать стало лишь в 1891-м, когда масляная лампа, состоящая из 21 отражателя, была заменена на керосиновую. После этого сигнал с маяка Отуэй стал виден на 48 километров.

В 1859 году на мысе Отуэй была построена первая в Австралии телеграфная станция – власти планировали наладить постоянную связь между основной частью страны и островом Тасмания. По дну Бассова пролива проложили телеграфную линию до острова Кинг, лежащего примерно на полпути между материком и Тасманией. Первое сообщение было передано 29 сентября того же года, однако линия связи просуществовала недолго: кабель постоянно перетирался о камни, и в итоге здание телеграфа переоборудовали в сигнальную станцию «Ллойд», которая поддерживала связь с кораблями, направлявшимися в Мельбурн и выходившими из бухты Порт-Филлип. Это здание сохранилось до наших дней.

Неподалеку от маяка есть еще одно интересное с исторической точки зрения (но мало кому известное) место – бункер времен Второй мировой войны. Его втайне соорудили в 1942 году, а всего в южной части штата Виктория, по словам Пола Томсона, менеджера маячного городка на мысе Отуэй (куда входят сам маяк и домик смотрителя, прилегающий к ним музей, сигнальная станция и кемпинг), было построено четыре таких объекта. Причиной появления бункеров на юге Австралии стало событие 8 ноября 1940 года, когда в здешних водах на немецкой мине подорвался и затонул американский пароход «Сити оф Рэйвилл», став первой морской потерей США во время Второй мировой войны.

«До сих пор очень мало людей осознает, что немцы во время войны забрались так далеко на юг и потопили в Бассовом проливе три корабля, – рассказывает Пол Томсон. – Присутствие немецких мин и японских подлодок, которые несли на борту миниатюрные летательные аппараты, способные долететь до Мельбурна и сделать аэрофотосъемку, не разглашалось по простой причине. Осознание того, что противник находится здесь, совсем рядом, могло спровоцировать настоящую панику среди местного населения».

Сегодня на мысе Отуэй царят мир и спокойствие. Завораживающие виды побережья, открывающиеся с башни маяка, меняющиеся вместе с прохождением солнца по небу оттенки Океана, буревестники и альбатросы, которые ловят восходящие потоки ветра, – отсюда совершенно не хочется уезжать. На территории кемпинга находится несколько традиционных хижин аборигенов племени гадабануд, где можно познакомиться с обычаями коренного населения Австралии, а самые смелые смогут научиться играть на диджериду – инструменте, низкое звучание которого способно вогнать вас в транс. В соседнем эвкалиптовом лесу зарегистрирована одна из самых больших колоний коал в стране – этих флегматичных животных здесь так много, что существующая кормовая база не в состоянии их всех обеспечить едой. Поэтому власти Австралии регулярно переселяют коал отсюда в другие регионы, а больных и старых животных усыпляют.

Для кофеманов это тоже особое место: благодаря морскому воздуху, насыщенному парами эвкалиптовых масел, бодрящий напиток приобретает здесь необычный вкус. Многие австралийцы говорят, что именно на мысе Отуэй они пробовали самый лучший в своей жизни кофе.

После мыса Отуэй, если двигаться на запад вдоль океана, начинается самый живописный участок Великой океанской дороги. Шоссе, петляя вдоль берега, приведет вас к Двенадцати Апостолам, чьи фигуры давно стали визитной карточкой материка. Еще совсем недавно, в середине XX века, эта группа известняковых скал называлась «Свинья и поросята»: в роли «свиньи» выступал остров Маттон-Бёрд, в роли «поросят» – остальные скалы, созданные природой миллионы лет назад. Говорят, такое имя во время своей экспедиции в 1864 году скалам дал сам Чарльз Ла Троб, губернатор штата Виктория, во время правления которого штат бурно развивался. При всем уважении к Ла Тробу австралийцы в 50-х годах прошлого века переименовали природную достопримечательность, и новое имя оказалось более удачным – всего за год количество туристов в этом необжитом тогда краю увеличилось в несколько раз.

Сегодня по Великой океанской дороге ежегодно проезжает около четырех миллионов человек, хотя в 1919 году, когда началось ее строительство, никто и не мог подумать, что этот маршрут, планировавшийся как самый масштабный памятник погибшим солдатам, станет туристической Меккой. Всего на участке дороги от мыса Отуэй до мыса Бриджуотер, где Великая океанская дорога заканчивается, находятся шесть из 23 маяков штата Виктория – кроме маяка на Отуэе это верхний и нижний маяки в Леди-Бэй, маяк острова Гриффитс, маяк Уэйлер-Блафф и маяк мыса Нельсон. Последний открыли в 1884 году, спустя 30 лет после того, как была выдвинута идея установки сигнальных огней к западу от Портленда, старейшего европейского поселения штата Виктория, где расположилась крупная китобойная база.

Первоначально маяк хотели строить на соседнем мысе Бриджуотер – в 1854 году правительственная комиссия даже выбрала место для будущего здания, но из-за бюрократических проволочек начало строительства откладывалось. А в 1856-м начальник порта Портленда Джеймс Фаутроп представил доклад, в котором доказывалась предпочтительность установки маяка на мысе Нельсон. И все началось сначала. Мыс Нельсон был тщательно обследован для решения вопроса строительства лишь в 1879 году – власти Портленда не торопились, так как в самом городе к этому моменту уже работал маяк Уэйлер-Блафф. Возведение маяка на мысе Нельсон началось в 1882-м и продолжалось два года. Часть стройматериалов для 32-метровой маячной башни приходилось доставлять вручную с ближайшего карьера за 11 километров от нее.

Помимо маяка, который среди своих собратьев в штате Виктория занимает четвертое место по высоте, на мысе Нельсон есть еще один интересный, хоть и малоприметный объект. 29 мая 1885 года здесь установили телескоп, по тем временам один из крупнейших на всем материке. Двухметровый телескоп с линзами диаметром 10 сантиметров позволял просматривать горизонт на расстояние до 30 морских миль. Но не за китами, как можно подумать, наблюдали в чудо оптики смотрители маяка. Они искали на водной глади… русские военные корабли. Власти Австралии и Новой Зеландии всерьез опасались вторжения Российской империи, хотя никаких предпосылок для этого не было. Телескоп до сих пор находится на маяке. Но воспользоваться им уже нельзя – передняя линза треснула около 30 лет назад.

Прогулявшись среди милых белых домиков с нелепыми красными трубами, где когда-то жили смотрители маяка и его помощники, стоит доехать до соседнего мыса Бриджуотер. С конца мая по сентябрь отсюда хорошо наблюдать за китами, которые подходят близко к берегу, здесь же находится резерват Petrified Forest and Blowholes с поистине марсианскими пейзажами. На скалы причудливых форм с невероятной силой и грохотом обрушиваются океанские волны, оставляя мириады брызг, и, глядя на это, совершенно не хочется думать о том, сколько кораблей погубили эти суровые воды.

Сегодня маяки на юге Австралии чаще выполняют декоративную функцию. Современные корабли ориентируются по спутникам и благодаря современному оборудованию способны видеть рельеф дна и объекты, скрываемые толщей воды. Но история маяков не окончена. Они все так же гордо смотрят в сторону горизонта, где вода сходится с небом, все так же хранят свои истории – и готовы рассказать их любопытствующему путешественнику. Они все так же красивы в своей простоте и с наступлением сумерек, посылая огни в темнеющую даль, все так же согревают сердца.

Я делаю кадр: безлюдный лайн-ап зарождается вдали от берега. Идет волна. Можно поймать ее и проехаться по ней. Вторая. Третья. Ни одна не похожа на другую. Потому что в океане нет двух одинаковых волн.

Добраться до лайн-апа непросто. Бывает, застреваешь в пене и долго гребешь на месте, пытаясь преодолеть зону обрушения. Нужно научиться понимать океан, чтобы достичь лайн-апа.

Я поднимаю глаза. Над бескрайними просторами вод облака всех видов – яркие, грозовые, пастельные. Клубящиеся, разорванные, пепельные. Мятежные облака. В их вечных метаморфозах нет места для скуки и грусти. И тут же придумываю подпись для кадра: «Рай серфера… Неизведанные волны Индийского океана».