Анастасия ревела в подушку. Иногда она останавливалась, но потом плечи ее начинали конвульсивно вздрагивать, и рыдания вновь душили ее. Это было отчаяние, четкое понимание, что ничего в жизни нельзя повернуть вспять. Она утыкалась лицом в подушку, и все начиналось заново.
Он со всей нежностью обнимал ее. Но что тут скажешь? Шаблонную для таких ситуаций фразу: «Все хорошо, успокойся»?
Нет, все было плохо. Очень плохо.
Анастасия никак не могла поверить, что такое случилось с ее подругой. Она не знала более живого и жизнерадостного человека, чем Манон. И вдруг такое ошеломляющее горе. Анастасия не решилась идти в морг. Увидеть то, что от Манон оставил тот грузовик, было выше ее сил. Раздавили, как кошку, случайно выбежавшую на дорогу. И никто не виноват. Страшный роковой случай. Судьба. Девушку хоронили в закрытом гробу. Родители плакали навзрыд. Артем, как былинка на ветру, качался от горя. Все ребята, а их было немало, чувствовали себя осиротевшими.
Анастасии было неловко, стыдно и страшно идти на похороны, потому что Манон разбилась на ее мотоцикле, а стало быть, она была отчасти виновата в смерти подруги. Вдруг она дала неисправный мотоцикл? Вдруг она без умысла, конечно, но подставила ее? Но ей сказали: надо. И Кристофер сказал: «Наберись смелости и иди». – «Тогда ты со мной». – «Хорошо», – ответил он.
И только ленивый не сказал Артему: «Ты в рубашке родился, друг». Его спасение и впрямь было чудом. Он должен был улететь под те же огромные колеса вместе со своей возлюбленной, но был каким-то хитрым образом спасен. «Это все дождь виноват, – на поминках говорил всем Артем. – Взялся из ниоткуда. Небо вдруг стало черным – и пошел ливень. Стеной. Полил как из ведра. Манон лишь немного повернула руль в сторону, и нас унесло. А ехали мы так быстро, что меня выбросило на дорогу. Но я ведь ей говорил, – объяснял он только самым избранным, – сбавь скорость, а она не слушала меня. И вот – случилось…» Впрочем, рисковый характер Манон знали все ребята.
Но Кристофер решил провести свое расследование. Он добрался до водителя грузовика, которого отпустили домой до суда, потому что он явно был не виноват.
И тот сказал:
«Не могло мне это привидеться! Присниться! Никак не могло! На дороге стояла женщина. Молодая, в черном плаще и кепи. Стройная такая. Вся из себя. Она как будто вышла из этой стены дождя, понимаете? И девчонка на мотоцикле повернула руль. Если бы меня не было, моего грузовика, она бы просто улетела по мокрому асфальту с дороги. Ну, может, покалечилась бы немного, сломала что-то, но точно не так. – Он сокрушенно развел руками. – А тут под грузовик, без вариантов. Как жалко девчонку, очень жалко…»
«Было ведь что-то еще?» – спросил Кристофер.
И тот согласно кивнул:
«Было, но это уже из области фантастики. Я это во сне увидел, даю слово. А потом уже стал думать, а может, это и наяву было? Она когда стояла над этим мальчишкой, музыкантом, и в мою сторону посмотрела, приложила палец к губам, будто сказала: «Тсс! Никому!» И я забыл о ней. Но во сне я все увидел. И тогда вся картина стала ясно складываться, понимаете? А потом она повернулась, сошла с дороги и направилась прямиком в лес. Как зомби! Сделала дело и пошла. Расскажешь, кто такому поверит? Но вот что странно, мальчишка-то, музыкант, не помнит ее. Как смыло у него ее из памяти. Как корова языком слизала. Как будто гипноз, понимаете?»
Кристофер понимал, потому что был королем этого самого гипноза. И знал, что сделать такое профессионалу возможно, а настоящему волшебнику – просто пара пустяков. Именно как корова языком.
И вот теперь, обнимая в постели плачущую Анастасию, он собирал мозаику событий. И прекрасно понимал, что жертвой наметили возлюбленную и если эта охота началась, то она просто так не остановится. Она будет продолжаться, пока у одной стороны есть силы, а те безграничны, знал Кристофер Варшавски, и пока у другой стороны остается жизнь.
В одну из ночей он прижал Анастасию к себе как можно крепче и сказал:
– Приготовься, любимая.
– К чему, милый?
– Мы увидим с тобой один сон. Должны увидеть. И тогда все станет ясно – тебе и мне. И ты получишь ответы на все вопросы, которые все это время тревожили тебя. – Кристофер поцеловал ее в губы. – А теперь засыпай и спи крепко. До утра у нас с тобой вечность, и все звезды горят только для нас…
Джакомо путешествовал по югу Европы. Буквально скитался изгнанником. Из Венеции ему пришлось бежать, и не напрасно. Именно на юге Италии, в Мантуе, и произошла та встреча, о которой он мечтал всю жизнь. Встреча с любимой, о которой до тех пор он только грезил. Но эту встречу предвосхищали воистину удивительные события.
Итак, имея прекрасное юридическое образование, став аббатом, выучив языки, послужив в Риме у кардинала Аквавиве секретарем, несколько раз полюбив и потеряв, отслужив на Корфу лейтенантом республики, но промотавшись и проигравшись подчистую, двадцатилетний Джакомо Казанова решил смело пустить свою жизнь под откос. Он зарабатывал игрой на скрипке в кабаках, на свадьбах, пил, распутничал, играл в карты и хулиганил с такими же молодыми собутыльниками. Они отвязывали гондолы от пристаней у домов венецианских синьоров, и лодки порой уносило течением в Большую лагуну. Утром чертовски болела голова, но Джакомо смирился с таким вот развеселым житьем-бытьем, зная, что и в эту ночь его ждут новые похабные приключения.
Но судьба пасла его, как любимого сына, которому прощалось буквально все и в будущее которого верили. И когда мальчик-задира, распутник и перекати-поле стоял у кромки черного леса, куда готов был шагнуть и пропасть навсегда, его окликнули.
После очередной свадьбы, где он изрядно выпил и наелся до отвала, Джакомо прихватил скрипку и уже выходил из дома, где шел праздник. И тут он увидел пожилого патриция, который садился в свою роскошную гондолу. Но перед тем как забраться в нее, патриций полез в карман кафтана за платком, а с ним выронил и записку.
– Синьор! – окликнул его Джакомо. – Простите, но вы обронили листок бумаги!
Джакомо подбежал к богачу, сам поднял листок и протянул его незнакомцу.
– Да, это важное письмо, – пробормотал патриций. – Благодарю вас, юноша. Разрешите подвезти вас к дому?
Джакомо был не против, и они оба оказались на одной свадьбе в богатом доме некоего купца Соранцо. Только Джакомо – в роли скрипача, а пожилой патриций – в качестве почетного приглашенного.
И оба покидали эту свадьбу одновременно…
Гондола была шикарна – маленький плавучий дворец, обложенный коврами, подушками и накидками, с домиком на корме, чтобы спрятаться от непогоды или уединиться с дамой и под пение гондольера заняться любовью. Ночная Венеция смотрела на них темными окнами дворцов и домов. Гондольер взмахивал веслом, богатая лодка скользила по черной воде канала, в котором ярко горела и бликовала на волнах полная луна.
Старый человек и молодой приглядывались друг к другу. На носу гондолы, высоко над водой, горел факел, чтобы избежать столкновений с другими лодками.
– Как вас зовут, юноша? – спросил хозяин лодки.
– Казанова, Джакомо Казанова.
– Очень приятно. Сенатор Маттео Джованни Брагадин, – в ответ представил он. – Вы меня очень выручили, подхватив это письмо. Я никак не должен был его потерять и тем более дать прочитать посторонним.
– Рад был вам помочь, синьор, – держа в руках футляр, поклонился Джакомо.
– Значит, вы – скрипач? – Пожилой сенатор то и дело морщился и разминал руку. – Играете на свадьбах? Это ваше призвание?
– Играю везде, куда позовут. Но это временно. Я познаю жизнь во всем ее многообразии, синьор.
– Что это значит?
И тут Джакомо не удержался и решил похвастаться:
– На самом деле я учился в Падуе, в университете, я доктор права; я был аббатом; недавно служил офицером республики на острове Корфу; до того выполнял обязанности секретаря в Риме у кардинала Аквавиве, следил за его корреспонденцией ко двору во Францию и в Константинополь, куда полтора года назад ездил посланником…
Может быть, все было и не совсем так, но пустить пыль в глаза – это же так приятно! А глаза сенатора округлялись, рот растягивался в недоуменной улыбке. А правая рука все разминала левую.
– Вы не морочите старика? – шутливо спросил сенатор. – Вы же так шутите, верно, молодой человек?
Он морщился все сильнее и, кажется, был чем-то страшно взволнован.
– Совсем нет, клянусь Богом, – хмурился, глядя на него, Джакомо. – Все это правда. А еще я учился медицине, нумерологии и каббалистике, на Корфу и в Константинополе познавал тайные обряды, но это особая страница в моей жизни… Что с вами, сеньор Брагадин?
– О господи, мне плохо, – только и пробормотал тот, – у меня отнимается рука, дорогой Джакомо. Я переел на этой проклятой свадьбе. Какой ужас. И выпил слишком много. Подергайте меня за левую руку, прошу вас, я не чувствую ее…
Поспешно отложив скрипку, Джакомо бросился к патрицию и дернул того за руку – да, она висела плетью! Старику было худо!
– И плечо, я уже не чувствую плечо, – совсем хрипло выговорил сенатор Брагадин. Сидя на диване в своей богатой гондоле, пожилой сенатор вдруг обмяк и поплыл. – Господи, кажется, я умираю…
– Вы не умрете, я вам этого не позволю! – сказал Джакомо. – Эй! – окликнул он гондольера. – Хозяину плохо! Причаливай! – И когда гондола ткнулась носом в каменную мостовую у первого дома, ловкий скрипач выпрыгнул из лодки. – Я буду искать доктора, ждите!
Он лупил кулаками во все двери и окна, поднимая весь квартал, пока ему не сказали, где этот доктор живет. Через десять минут Джакомо выволок из дома перепуганного доктора в халате и ночном колпаке; в руках тот сжимал футляр, где хранились инструменты.
Что мог сделать доктор в такой ситуации? Конечно, пустить кровь. После этого лодка сенатора почти стрелой полетела в сторону его дома – Джакомо помогал вторым веслом. Потом на стук в дверь сбежались слуги, мажордом, сенатора занесли во дворец. Джакомо неотступно следовал за своим подопечным. Пока сенатора укладывали в спальне на его кровать и ухаживали за ним, один слуга побежал к лучшему доктору Венеции, который жил не так далеко, другой поспешил за друзьями хозяина. Брагадин лежал без сознания и едва дышал. Джакомо буквально не отходил от него ни на шаг.
А скоро появились и двое друзей сенатора Брагадина – они буквально бросились к своему несчастному товарищу. Их звали Марко Барбаро и Марко Дандоло, они, как и сам Брагадин, представляли собой высшую знать Венеции и были потомками самых древних венецианских родов. Оба сказали Джакомо: «Вас послало нашему другу само провидение!» Но и сам Джакомо в этом ничуть не сомневался.
Пришел второй врач и тоже сделал кровопускание. Так наступило утро, но сенатор Брагадин не приходил в сознание. Джакомо обосновался в кресле у его постели и не отходил ни на шаг. Забота молодого человека тронула друзей сенатора. Незнакомец с такой заботой помогает незнакомцу. Это – судьба! Пожилые синьоры во всем готовы были видеть знаки свыше. Они вздыхали и вспоминали, каким был их дорогой друг в молодости. Любитель женщин, долгих пиров, карточных игр и просто самой роскошной жизни.
А также, как услышал и понял Джакомо, сенатор был еще и большим знатоком эзотерических наук. Они все трое составляли небольшой кружок доморощенных мастеров, которые охотились за тайными знаниями. Эта страсть им заменила на склоне лет увлечения молодости, и они ничуть не горевали о том, решив философски отнестись к проблемам земной жизни, смерти и загробного существования.
Но былому гуляке сенатору Брагадину лучше не становилось. И тогда врач пошел на экстренные меры – он поставил ему на грудь ртутный компресс. В медицине той поры считалось, что ртуть производит почти магическое действие на организм. Джакомо этот метод не понравился, но доктор лишь презрительно посмотрел на него и с умным видом сказал:
– Ртуть оживляет во всем организме циркулирующие в нем флюиды, молодой человек. Но откуда об этом знать вам, скрипачу?
Доктор ушел, пообещав прийти рано утром. Но уже скоро эффект от нанесенной ртути оказался более чем страшным. У Брагадина начался жар, и он вплотную приблизился к смерти. Тогда Джакомо взял лечение в свои руки: он снял ртутный компресс, омыл грудь сенатора теплой водой, и тому сразу стало лучше. И Брагадин погрузился в глубокий спокойный сон. У двух его друзей отлегло от сердца.
Утром сенатор открыл глаза – в них теплилась жизнь. На его впавших за предыдущие сутки щеках даже появился легкий румянец. Джакомо, всю ночь просидевший в кресле у больного, потянулся к нему:
– Синьор Брагадин, вы живы?
– Как видишь, мальчик мой. – Он слабо улыбнулся. – Вначале мне будто на грудь села свинцовая жаба, я уже не мог дышать, но потом кто-то снял ее… Кто это был?
– Это был я, – честно признался Джакомо.
– Я так и подумал. Ты еще не знаешь о себе того, что знаю я.
– Что же знаете вы?
– Ты – великий врачеватель и заклинатель недугов. Это дается от рождения, дается богами уже тысячи лет, и многие люди даже не подозревают такого дара за собой, но он есть у них. Дай мне свою руку. – Джакомо немедленно протянул сенатору Брагадину руку, и тот слабо, но с великим воодушевлением сжал его пальцы. – И ты один из них.
Тут пробудились и два друга хозяина дворца – их счастью не было предела, когда они увидели своего «заводилу» буквально оживающим на глазах. Очень скоро вернулся доктор и тоже несказанно обрадовался выздоровлению пациента.
– Вот что делает ртутный компресс! – счастливо и высокопарно сказал он. – Сейчас мы поставим другой! – И уничтожающе взглянул на Джакомо.
– Синьор Брагадин выжил только потому, что я снял вашу удавку с его шеи, – парировал молодой человек. – Потому что он уже умирал.
– Что?! Вы посмели снять мой компресс?!
Доктор разразился такими словами, что вздрогнул весь дворец, и все они предназначались самозванцу, который осмелился прервать лечение мастера.
Но тут взял слово сенатор Брагадин:
– Доктор, если бы я не освободился от вашей ртутной жабы, то уже умер бы. Вам бы стоило поучиться у этого молодого человека. А посему вы можете получить свои деньги за визит и быть свободны.
Доктор хотел сказать что-то еще, но осекся на полуслове, получил свои цехины и, посрамленный, был таков.
С этой самой минуты Джакомо Казанова стал одним из ближайших друзей сенатора Брагадина. Оба ощутили несомненную судьбоносную связь друг с другом. Это чувство было искренним и взаимным.
Уже в ближайшие дни Брагадин сказал молодому скрипачу:
– Вы прошли удивительный путь к своему двадцати одному году. Но, думаю, и с карьерой скрипача вам стоит закончить. Вы научились всему. Мой дворец огромен, я старый холостяк, детей у меня нет, и я предлагаю вам погостить у меня, Джакомо, предлагаю как честный друг близкому другу. Вы сможете пользоваться удобствами моей жизни как своими. У меня прекрасная библиотека, и нам будет о чем потолковать с вами поздними вечерами. Что скажете?
Кровь стучала в ушах у пылкого и не на шутку разволновавшегося молодого человека. Судьба вновь говорила ему: даю тебе еще один шанс! Не проворонь его! Хватайся и ползи! Упустишь – останешься в дураках! Сейчас, хватайся прямо сейчас!
Джакомо опустил глаза:
– Я вам не сказал главного, синьор Брагадин.
– Чего же?
– Никому другому не сказал бы об этом – только вам.
– Да о чем же речь, Джакомо?
Молодой спаситель произнес эти слова торжественно и с расстановкой:
– У меня есть тайный оракул. – Для убедительности он даже приложил руку к сердцу. – И я иногда слышу его.
Лицо сенатора буквально застыло на какие-то мгновения. Это была печать изумления. Может быть, восхищения. Но тень недоверия уже скоро оживила лицо сенатора, брови его стали хмуриться. Он словно задавал самому себе вопрос: лжет ему этот молодой человек или говорит правду? Надо было отвечать быстро.
– Да, – кивнул Джакомо, – это так. Он делится со мной своими истинами и предлагает мне действовать в разных ситуациях так или иначе. Это может быть внутренняя подсказка, как было тогда, когда я бросился спасать вас. А может быть и совсем по-другому. Это когда оракул отвечает путем зашифрованных в числах букв. Вот тут уже сомнений нет – со мной говорит он.
– Я так и знал! – громко воскликнув, даже приподнялся на постели Брагадин. – Знал, что он есть у вас! Он должен был жить в таком человеке, как вы, Джакомо! Я уже понял, что ваш внутренний голос подтолкнул вас во что бы то ни стало спасти меня, но я и не смел догадываться, что это был голос вашего тайного оракула!
– Как же вы правы, синьор Брагадин!
– Прав?
– Именно. С вами был особый случай. Еще перед свадьбой я складывал цифровую пирамиду, и оракул сказал мне, что на второй день свадьбы в доме Соранцо я должен совершить нечто важное. Оракул сказал мне: во что бы то ни было уходи ровно в десять часов. Я все исполнил, ушел и увидел, как вы роняете то письмо. И вот что из этого вышло.
– Великолепно! – бормотал сенатор Брагадин. – Грандиозно! Стало быть, высшие силы пекутся обо мне через вас, сын мой! Немыслимо! И так отрадно…
Конечно, Джакомо врал напропалую и забирался все дальше в лес в своем вранье, но остановиться уже не мог. Слово не воробей: вылетит – не поймаешь! Оставалось только лететь вперед. Но ложь его была искусно приправлена правдой: он открыл, что старый иудей научил его каббалистике и пониманию, как нужно общаться с внутренним оракулом.
– Конечно, эти ответы в цифрах и словах часто запутанны, – объяснял Джакомо, – нужно думать, догадываться, но все-таки они пророчат истину. Ваше выздоровление – лучшее тому свидетельство.
Брагадин с жаром кивнул:
– Вы устроите нам сеанс, а мы будем внимать вашему дару, сын мой!
Что греха таить, дома Джакомо пришлось вспомнить весь курс по каббалистике и тайны гадания, чтобы не ударить в грязь лицом. В тот день в очередной раз решалась его судьба.
В полночь они сидели у круглого стола в гостиной сенатора Брагадина. Слуги были отправлены подальше. Горели свечи в бронзовых канделябрах. Джакомо попросил чистый лист бумаги и чернильницу с пером.
– Вы же знаете тайный смысл каждой цифры? – спросил он у стариков.
– Расскажите вы нам, вдруг мы что-нибудь упустили? – попросил Брагадин.
Джакомо говорил вдохновенно и убедительно. Недаром же он дома проглядел свои записи секретов загадочной Каббалы, недаром вспомнил все хитрости, которым его научил старый еврей Агасфер на Корфу.
Джакомо говорил о науке нумерологии, о том, что каждой цифре соответствует свой греческий бог, что в каждой цифре заключены свои неповторимые энергии, он посвящал слушателей в тайны цифровых ключей, которые были открыты еще древними мудрецами. Туман великих знаний плыл над столом, где заседали четверо мужчин, трое из которых внимали четвертому так, как, наверное, слушали ученики великого Пифагора, которому и впрямь открывались тайны цифр и который весь мир видел именно в них. Кажется, трое вельмож даже поплыли немного, вслушиваясь в голос своего молодого мудреца, говорившего торжественно, вкрадчиво и убедительно одновременно.
А затем началось таинство: зашифрованные в цифрах слова появлялись в квадрате на расчерченном листе писчей бумаги. А затем пошли вопросы и ответы. Но ветер авантюризма и ловкачества уже нес Джакомо на всех парусах вперед, и к концу этой ночи трое патрициев были абсолютно уверены, что перед ними сидит настоящий посвященный. Им до него как до неба. А потому такое сокровище надо беречь как зеницу ока.
Скоро сенатор Брагадин поправился и стал появляться в сенате. Но теперь он сиял подобно солнцу, и скоро все узнали, что в его доме поселился молодой маг и чародей и что сенатор и его два друга Барбаро и Дандоло по десять часов кряду каждый божий день проводят в тайных беседах и гаданиях с этим магом.
В сенате у Брагадина с насмешкой спрашивали: «Вы не боитесь, что вашей компанией заинтересуется святая инквизиция?»
Но он лишь ехидно кривился. Дело в том, что сенатор Брагадин и сам был какое-то время Великим инквизитором и хорошо понимал правила, по которым можно и нужно играть с этой опасной организацией. Главное, не выходить с такими знаниями за пределы собственного дома и не проповедовать на улицах, а в своих стенах уважаемые граждане вольны делать все, что им угодно. Развратничать, прелюбодействовать, заниматься тайными обрядами, вызывать духов, изучать Каббалу, но только в своих стенах. Чем и занимались многие богатые венецианцы.
Но что-то еще должно было измениться в отношениях между сенатором Брагадином и его юным другом и медиумом Джакомо.
Однажды они сидели у камина, зачарованно смотрели на огонь, и каждый думал свою думу. И тут сенатор Брагадин сказал:
– Подумай только, одни хотели сделать из тебя священника, другие – адвоката, третьи – солдата, четвертые – скрипача. Все они глупцы, потому что не могли уразуметь, с кем имеют дело. И только мне открылась эта истина. Но главное: ты спас мне жизнь и убедил меня, что я важен для сил небесных. Я предлагаю тебе стать моим названым сыном, Джакомо. У тебя будут свои апартаменты, своя гондола и слуга. А также стол в моем доме и десять цехинов каждый месяц на жизнь. Именно столько я получал в твои годы от своего отца. Если ты согласен, то обними меня, мой друг и мой сын!
О да! Он был согласен! Джакомо бросился перед сенатором на колени и воскликнул:
– Благодарю тебя, отец!
Воистину обоим было чему радоваться. Первый обрел верного сына и единомышленника, второй – отца, положение в обществе и богатство.
И вот уже Джакомо Казанова плыл под покровом ночи на своей богатой гондоле, с факелом на бушприте, и повсюду в черной воде сверкало золото от сияющей луны, звезд и факелов; завернувшись в черный плащ, в треуголке с плюмажем, при шпаге, в белой носатой устрашающей маске плыл по каналам встречать ночь, завоевывать богатые кабаки и дорогие публичные дома, где «своего милого и щедрого Джакомо» ждали роскошные куртизанки, плыл обирать казино или проигрывать там все, что у него есть, плыл делать долги и знакомиться с нужными людьми высшего света, которые, зная о нем, уже искали с ним знакомства и могли и стремились эти долги оплатить из своего кошелька. Он плыл в быстрой, черной, сверкающей гондоле по Гранд-каналу, разглядывая дворцы по обе стороны и зная, что его там ждут, просто укажи пальцем и входи в широко открытые перед ним двери; он плыл, но на самом деле он летел – птицей ввысь. Но чем выше ты забираешься, тем, как известно, опаснее твой полет…
Но разве молодой повеса, сорвиголова, думает о таких мелочах? Нет, и правильно делает. Или все-таки стоит быть осмотрительнее? У одного богатого грека-торговца Джакомо увел юную любовницу, торговец устроил молодому повесе падение с мостика, подпилив укрепления. Джакомо угодил в выгребную яму, в жижу отбросов, да по самую шею. Да еще при дамах! Казанова в отместку раскопал свежую могилу и подложил руку покойника греку в постель. Да еще потыкал его этой рукой, пока тот не схватился за холодные пальцы. Грека от страха разбил паралич. Чересчур смелые любовные интрижки и вызывающее поведение, заставившие Джакомо оправдываться в суде, были только приправой к этому святотатству.
В один из дней Джакомо ждала повестка, на этот раз в святую инквизицию. И вот эта повестка была однозначно по иску об осквернении могилы.
Джакомо немедленно бросился к своему патрону за советом.
– Уезжай из Венеции, и как можно скорее, – сказал сенатор Брагадин. – Даже я не смогу помочь тебе, если сама инквизиция возьмется за тебя. В кого она запускает когти, того уже не отпускает просто так. Уезжай на год-другой как минимум. А когда все уляжется, тогда и видно будет. Нуждаться тебе не придется. Уезжай сегодня же, прямо сейчас, сию минуту, мой мальчик.
Странствия изрядно повертели его судьбой. Но куда деваться, сам напросился. По дороге из Мантуи на юг он решил переночевать в одной придорожной гостинице. Ночью Джакомо проснулся от шума. Кто-то бранился на его втором этаже. Назойливо звучали несколько мужских голосов. Он встал с кровати, сунул ноги в башмаки, набросил халат, подпоясался и вышел в коридор. Один из голосов принадлежал иностранцу. Дверь в номер была распахнута настежь. На полу коридора нервно двигались тени. В речь иностранца вмешивалась латынь, которую Джакомо знал. Человек на ломаном языке говорил, что он иностранный подданный и его не имеют права задерживать по нелепым обвинениям. Другим же это обвинение совсем не казалось нелепым. Звучали фразы: «Это прелюбодеяние! Она вам не жена! Это преступление по законам папского государства!» Смысл конфликта сразу стал ясен. Блюстители нравственности, ненавистные всем сбиры, папские шакалы, вышли на охоту.
Тут же стояли еще один разбуженный постоялец и слуга, державший в руках небольшой глиняный подсвечник с одной неровно горевшей свечой.
– Что случилось? – спросил у них Джакомо.
– Сбиры накрыли с поличным какого-то распутника, синьор, – ответил слуга.
– А именно? Каковы подробности?
Слуга пожал плечами:
– Офицер, кажется венгр, привел женщину.
– Красотку, – усмехнулся другой постоялец. – Видел краем глаза.
Эстафету взял слуга:
– Он, этот офицер, старикан-усач, ни шиша по-нашему не говорит. Как путешествует, черт знает. Его и поймали сбиры по обвинению в прелюбодеянии.
– А что женщина? – поинтересовался Джакомо.
– Вроде как француженка, тоже по-нашему ни бум-бум, прячется.
– Ну очень хороша, – повторил другой постоялец. – Видел ее вчера. Я бы сам не отказался от такой. Кстати, она была переодета мужчиной.
– Почему? – спросил Джакомо.
– Понятия не имею. Может быть, все ее платья у прачки? – усмехнулся он. – Ладно, пойду. А то сейчас еще хватятся за ножи. Не хочу потом выступать свидетелем в суде.
И постоялец ушел. У Джакомо со сбирами – хищной папской полицией – были свои счеты. Это они в Риме преследовали двух влюбленных, а закончилось все тем, что его за доброе дело выставили из столицы и лишили престижной службы у кардинала Аквавиве. Нынешняя ситуация была преступна лишь тем, что на территории папской области в гостинице в одной комнате с одной постелью могли останавливаться только законные супруги. Привел даму – предъяви документ. Какое лицемерие, какая пошлость! И если мужчина просто пригласил женщину, любовницу или спутницу, то оба могли оказаться в кутузке, а потом и в суде. В Венеции и во Франции дикие законы Рима считались просто издевательством над здравым смыслом и природой человека.
– Ясно, – кивнул Джакомо. – А я, пожалуй, вмешаюсь. – И он решительно обошел открытую дверь. – Позвольте, господа! Думаю, тут произошло недоразумение! Я адвокат и помогу вам во всем разобраться!
Его красноречие подогревалось исключительно желанием увидеть «красотку-француженку», как ее охарактеризовал другой постоялец, которую привез в эту гостиницу иностранный кавалер, «усач-старикан».
Джакомо смело вошел в чужой номер и огляделся. Венгр, и впрямь старый, усатый и седой, стоял в рубахе и подштанниках, широко расставив ноги, как перед дуэлью. Военный тщетно спорил с тремя папскими сбирами, одетыми в черные плащи и шляпы, и уже сдавал позиции. Тогда Джакомо громко сказал:
– Правосудие! Требую правосудия!
Сбиры было набросились на него, кто таков и что ему надо, но Джакомо выставил вперед руку:
– Я адвокат кардинала Аквавиве и требую объяснений, почему вы разбудили меня среди ночи!
Не раз он пользовался этим именем! Пусть Аквавиве его выставил из Рима, но кто возьмется проверять, служит он ему или нет. Но имя-то Аквавиве знали все! Приписывая себе таких патронов, люди редко врут, тем более молодой человек выглядел представительно и дерзко. А стало быть, знал себе цену.
В глубине комнаты стояла двуспальная кровать, на которую незваный адвокат, вступившись за постояльцев, то и дело поглядывал, и недаром. В какой-то момент на его повелительный голос из-под одеяла показалась женская головка: точеное личико, черные вьющиеся волосы, темные напуганные глаза, очень любопытные. Молодая женщина встретилась взглядом с Джакомо, и он прочитал в ее глазах одну только просьбу: «Кто бы вы ни были, умоляю, сделайте так, чтобы эти негодные люди ушли отсюда и оставили нас в покое!» Женская головка показалась и спряталась назад, под одеяло. Ее взгляд прибавил Джакомо решимости. Венгерский офицер был немолод и мрачен лицом, он совсем не подходил своей даме, если только она не публичная девка. Но эта дама никак не походила на шлюху. Венгр плохо говорил по-итальянски, но знал латынь, ее понимал и Джакомо, они наспех объяснились. И Джакомо растолковал сбирам, что офицер путешествует по поручению кардинала Альбани, что женщина не итальянка, а француженка, его невеста, что они понятия не имели о таких строгих законах и что он, Джакомо Казанова, готов быть свидетелем и представлять их права в суде. И пообещал, что кому-то придется здорово раскошелиться, когда дело прояснится. В конце концов, спорить с таким норовистым малым, да еще адвокатом, сбирам не захотелось, и они поспешно удалились. А прибежавший хозяин гостиницы, узнав, что за птицу в лице адвоката занесло к нему в дом, долго приносил свои извинения. В конце концов венгерский офицер сердечно поблагодарил молодого человека за помощь.
Утром Джакомо пригласили позавтракать за стол двух спасенных им путешественников. Старый венгр показался ему еще более мрачным, а вот внешность его спутницы сразила венецианца наповал. Она была красива, изысканна, улыбчива, грациозна, безупречна во всем, а ее черные блестящие глаза с легкой смешинкой просто околдовывали. Он влюбился в нее с первого взгляда.
Венгр встал и пожал ему руку.
– Еще раз от всего сердца мы благодарим вас за помощь, – на ломаном итальянском сказал он. – В качестве компенсации нам предложили завтрак, и мы решили, что отказываться не стоит. Правда, милая?
– Истинно так, – улыбнулась та. – С паршивой овцы хоть шерсти клок. А рагу у них неплохое, кстати. – Она поймала взгляд Джакомо. – Закажи его нашему отважному спасителю.
– Вначале я вас представлю друг другу, – коверкая слова, сказал офицер.
Ее звали «божественно», так решил для себя Казанова, музыкально, волшебно, чарующе: «Генриетта…» Что ж, любое имя новой женщины, к которой вспыхивает внезапное чувство, завладевает и порабощает, звучит именно так…
– Почему вы решились заступиться за нас? – изящно и с аппетитом поглощая завтрак, напрямую спросила она. – Ведь вы о нас ничего не знаете, а вдруг мы шпионы?
Старый усатый венгр метнул в ее сторону гневный взгляд, но Джакомо быстро нашелся что ответить. Он сделал глоток только что поданного ему черного кофе.
– Мне сказали, что проклятые сбиры набросились на иностранного офицера и его спутницу, что офицер толком не говорит по-итальянски и ему и его спутнице грозит кутузка или бешеный штраф и выселение среди ночи. Я венецианец, и все это звучит для меня дико. Я сразу решил помочь. По образованию я адвокат, – он решил обстоятельно пояснить суть дела, – я учился в Падуе, я доктор права, – «я, я, я» так и вылетало из него картечью, – служил секретарем у кардинала Аквавиве, а еще я имел честь служить Венецианской республике на острове Корфу в чине лейтенанта, быть посланником в Константинополе и потому, – он наконец дошел до сути дела, – в силу офицерской чести не смог не прийти на выручку другому офицеру.
О том, что он был скрипачом на свадьбах и шулером за карточными столами, пьяницей и дебоширом, а еще любителем шлюх, говорить не стоило. К своей биографии стоит относиться избирательно: из сита с песком выбирать только золотые самородки, все остальное безжалостно выбрасывать в проточные воды жизни. К счастью, у Джакомо Казановы этих самородков было немало.
Его галантный ответ купил с потрохами венгра и очаровал его спутницу. В ее глазах просто сияло восхищение: молодой красавчик, обходительный и смелый, и такая биография!
Когда завтрак подходил к концу, Джакомо спросил:
– Куда вы сейчас держите путь, друзья мои?
– В Парму, – ответила Генриетта. – А куда вы?
Слово «Неаполь» было сорвано ветром новой вспыхнувшей любви с его губ и унесено прочь. Не существовало более никакого Неаполя! И никакой милой Терезы! Была только Генриетта!
Он удивленно поднял брови:
– Как интересно, оказывается, нам по пути.
– А что у вас в Парме? – спросил офицер.
– Встреча с моим другом по Падуанскому университету. Давно приглашал меня, и вот я решил погостить у него недельки две, а потом видно будет.
– Мы счастливы, что вы составите нам компанию, – сияя глазами, с улыбкой ответила дама.
И вот он ехал в их экипаже. Кажется, венгр был совсем не против его компании, хотя женщина, с которой он делил постель, строила молодому человеку глазки. Почему так? Кем они были? Почему она приехала в ту гостиницу в мужском платье? У нее был гардероб. Почему она прилепилась к этому старому венгру, который ей в деды годился? Они путешествовали буквально в ореоле тайны. А ее неосторожная шутка про шпионов? И его взгляд, как удар ножом?..
Джакомо не решался спрашивать их ни о чем, интуитивно понимая, что тотчас пересечет ту черту, за которой эти двое перестанут быть его друзьями. Пока их не допрашивают, они в зоне комфорта. Иначе – война. Впрочем, ему и не интересны были их тайны! Все, чего ему хотелось сейчас, – это следовать за ней, за чудесной Генриеттой. Забери ее сейчас судьба, унеси прочь, вот тогда его сердце будет разбито. Есть такие женщины, не отведав которых, не насытившись которыми, мужчина будет обделенным всю оставшуюся жизнь. Но у такой медали есть и оборотная сторона: отведав такой женщины, а потом уже неизбежно потеряв ее, мужчина может стать несчастным на всю оставшуюся жизнь.
В Парме Джакомо ждал еще более невероятный поворот судьбы. По дороге, рассказывая о своих избранных приключениях, ловя ее взгляды, он все думал, как же он будет отбивать свою Генриетту у этого старого усача? Дойдет до дуэли? Или они просто ограничатся побегом? Нет, его не устроит просто крепкий сон старика, когда он сможет утянуть красавицу к себе в постель. Она ему нужна вся, и не на одну ночь…
Экипаж остановился в центре города, на небольшой площади у гостиницы «Аркадия», напротив стариной церкви Иоанна Евангелиста.
– Кажется, тут нам придется расстаться, – сказала Генриетта.
– Вы меня высаживаете вот так запросто? – изумился размечтавшийся о любви Казанова.
Он взглянул на усача, который хмуро и одновременно весело смотрел на молодого спутника и конкурента. Смотрел как заговорщик и, кажется, с явной насмешкой человека, знавшего куда больше, чем его собеседник. К чему бы это?
– Нет, вы меня не так поняли, Джакомо, – многозначительно улыбнулась она. – Мой спутник покидает нас в своем экипаже. Он человек военный, и у него есть свои цели. Он любезно подвез нас к гостинице.
Ну, это было как гром среди ясного неба.
– Но как такое может быть? – Джакомо вновь бросил быстрый взгляд на старого усача.
– Такое может быть, – хорошо его поняв, ответил венгр. – Еще раз благодарю вас, синьор Казанова, за вашу помощь. Очень надеюсь, что вы позаботитесь о синьоре. А теперь всего наилучшего, я уже спешу дальше. Как офицер, вы поймете офицера.
От сердца у Джакомо отлегло.
– Пойму, – четко сказал он. – И даю слово чести, что позабочусь о даме.
– Отлично, – кивнул старый офицер.
Так хитро Джакомо Казанове подобные женщины еще не доставались! Ее буквально передали ему по наследству. И не какую-то горничную или субретку, что бывало, и часто, а настоящую даму! Изысканную таинственную красавицу.
Оставалось только забрать багаж, распорядиться, чтобы его занесли в гостиницу, и снять номер.
Через пару минут экипаж с венгром покатил прочь.
– Слава богу, – вырвалось у Джакомо.
– Я думаю точно так же, – сказала его спутница.
Теперь уже его спутница! И только его!..
– И он думает именно так, мой несчастный, уставший от меня спутник. – Она кивнула вслед экипажу, который пересек площадь, повернул за угол и исчез навсегда. – И теперь я свободна, по крайней мере временно. Тебя это устроит, милый?
– Вполне, – ответил он.
«Милый!» – это был волшебный аванс! Это обращение обещало им счастливое будущее.
– Скажи мне, почему Парма? – беря ее за руку, спросил Джакомо.
– Это город моего детства. Меня привозили сюда к родным. Я знаю и люблю тут каждую улочку. А еще в Парме есть знаменитый театр Фарнезе, для которого сто лет назад работал великий Клаудио Монтеверди, моя любовь.
– Ты влюблена в музыку?
– Всем сердцем, Джакомо, – взглянув на него, взволнованно ответила она. – Всей душой. Я свожу тебя в этот театр, там еще должен сохраняться блеск былой красоты.
Джакомо просто не верил, какую женщину встретил на перекрестках судьбы. Как же ему было легко с ней, словно он знал ее всю жизнь.
– Я тоже влюблен в музыку, – сказал он. – Моя мать солистка Дрезденской оперы. – Они уже поднимались по ступеням гостиницы. – Бросила меня ребенком на бабушку и укатила на другой конец Европы. Сейчас она живет на пенсионе эрцгерцога и вряд ли уже выступает.
– Невероятно, – проговорила Генриетта. – Как же мы похожи с тобой.
Шла война, и потому в гостинице им предложили записаться в книге постояльцев. Джакомо протянул спутнице перо. Она обмакнула его в чернильницу и вывела: «Жанна дʼАрси». Затем перо взял он и написал: «Джакомо Фарузи».
По дороге на второй этаж он объяснил:
– Фарузи – это фамилия моей матери, певицы и ветреной красавицы в прошлом.
– Ясно.
– А кто такая дʼАрси?
– Я отвечу, но не теперь. Сейчас я хочу выпить вина, пообедать и забраться в постель. К тебе под бочок.
И вновь упоительный, сладостный и нежный аванс!
– Кем он был, твой венгр?
– Что значит – кем?
– Кем он был тебе?
Она усмехнулась:
– Какой ты любопытный.
– Представь себе. Ваша пара вызывала у всех любопытство. Ты в мужском костюме. С этим мрачным стариком. Так кем? – не унимался он. – Не отцом же?
– О нет, не отцом. Ты же видел: мы спали в одной постели.
– Любовником?
– В каком-то смысле.
Чемоданы опередили их – сами путешественники не торопились. Рука Генриетты с перстнями медленно двигалась по широким перилам лестницы. Выражение ее лица было задумчивым и насмешливым одновременно. Но эта насмешливость была обращена внутрь себя. К своим воспоминаниям, к прошлой жизни. Может быть, совсем недавней…
– Так кем же? Не мужем?
Они вышли на этаж, застеленный коврами и увешанный картинами, нежными пасторалями.
Она посмотрела ему в глаза:
– Любовником по случаю. Любовником без любви. Он оказал мне любезность, большую любезность, я предложила ему плату. То, что было у меня.
– Себя?
– Именно.
– Как это… – Он запнулся.
– Цинично?
– Пожалуй, для такой женщины, как ты.
– А какая я, по-твоему?
– Утонченная, изысканная…
– Но ведь я женщина в первую очередь, не так ли? Мне нужен был спутник и защита – здесь и сейчас, – и я это получила в лице майора. И расплатилась с ним. Но он мне сказал, что я слишком молода и резва для него, он предпочел бы даму лет сорока – сорока пяти.
– Как это по-венгерски! – вырвалось у Джакомо.
– Поверь мне, мы мало общались и мечтали поскорее отделаться друг от друга. Когда опасность для меня останется в стороне.
– А была опасность?
– О да, поверь мне.
– Ты поэтому путешествовала в мужском костюме?
– Разумеется. Я же не Жанна дʼАрк. Майор был рад, что передал меня тебе с рук на руки. – Она кивнула на открытые двери номера в отдалении: – Идем, нас ждут. И расплатись со швейцаром.
– Конечно.
Когда Джакомо закрыл дверь и они остались одни, она подошла к зеркалу.
– У меня уставший вид. Конечно, я измоталась за эти недели. – Она обернулась к нему с улыбкой. – Раздень меня, пожалуйста, – попросила она. – Мне будет приятно. Вечером попросим согреть нам ванну.
Он взялся умелыми пальцами расшнуровывать ее платье на спине.
– У тебя ведь в Парме нет никакого друга по университету?
– Конечно, нет.
Они стояли перед зеркалом и общались, глядя в отражении в глаза друг друга.
– Я так и поняла. И ты увязался за нами из-за меня?
Джакомо улыбнулся, потянулся к ней, поцеловал ее в шею:
– Как хорошо ты пахнешь – фиалками…
– Ты не ответил.
– Конечно, из-за тебя. Из-за твоей красоты, из-за твоих глаз…
– Я все это поняла еще за столом. Ты тоже привлек меня – еще в той гостинице, когда выпроводил этих негодяев. Я уже тогда поняла, что ты прилепишься ко мне. Как и когда, я не знала. Но была уверена, что так случится. – Платье было расшнуровано, он положил ладони ей на плечи, но она задержала кисти его рук с перстнями на пальцах. – И так случилось, милый Джакомо. Так случилось…
Казанова потянул ее платье с плеч вниз, и оно соскользнуло, открывая ее грудь, потом живот, а затем и бедра. А затем платье упало к ее ногам.
– Как я тебе? – спросила Генриетта.
– Ты именно такая, какой я тебя представлял и о какой мечтал. Само совершенство…
Она повернулась к нему, обняла его за шею:
– Спасибо. И тебя не смущает, что ты вырвал меня буквально из рук другого мужчины? Вытащил из его постели?
– А тебя это не смущает, милая?
– Я слишком умна, чтобы смущаться от чего бы то ни было. – Она поцеловала его в губы. – Чего болтать – неси меня в постель.
Уже скоро Джакомо понял, что влюблен, как никогда раньше. Да, эти мысли приходили к нему с каждой новой женщиной, которую он встречал и в которую влюблялся. Но тут было что-то новое. Он уже догадывался, что именно, и счастье разливалось в его сердце от этой догадки, и невыразимая горечь, потому что потерять приобретенное стало бы для него роковой трагедией. Но пока что счастья было много больше.
К вечеру прислуга согрела им большую кадушку с водой, рядом с которой они поставили стол, заставленный блюдами с яствами и бутылками с вином. Далеко за полночь они перебрались в постель, и тигриная страсть его любовницы, его удивившая, ее ненасытность в любви, которая утомила старого майора, вознесла Джакомо к небесам. Он видел, сколько удовольствия доставлял ей, и от этого его удовольствие становилось во сто крат сильнее. Они наполняли и переполняли друг друга, и все слова, которые они говорили в промежутках между любовными схватками, становились поэзией. Даже когда речь шла о самом земном, о самом плотском. А может быть, именно в эти минуты. Теперь его догадка обретала ясные черты. Он нашел свою половинку во всем: во вкусах, в темпераменте, в биении сердец, в ароматах, в духовном единстве. Они буквально сцепились в любовном замке и на несколько дней нарочно потеряли ключ.
Стариком в замке Дукс он, Джакомо Казанова, растрогавшийся, со слезами на глазах напишет о той первой ночи и о той богине, которую назовет главной из своих многочисленных любовей:
«Какая ночь! Какая женщина эта Генриетта, которую я так люблю! Которая сделала меня таким счастливым!»
Они решили задержаться в Парме подольше. Генриетта вспоминала город детства, Джакомо открывал для себя родину отца и был несказанно рад, что делает это в компании с любимой женщиной. В постели они проводили время почти до обеда, долго трапезничали, потом без спешки одевались, перемежая все действия поцелуями и объятиями, а после выходили на площадь и гуляли по городу. Он сразу купил ей лучшие платья, сам наряжался, как это любил: в роскошные камзолы с позолоченными или серебряными пряжками, предпочитая черный бархат, с роскошными жабо, в самые дорогие шляпы с перьями. У его пояса неизменно была шпага в ножнах, говорящая о том, что он самый настоящий кавалер. На пальцах сверкали перстни.
В эти дни в Парме повсюду было множество иностранцев, все время слышалась испанская и французская речь. Играли скрипки, звенели бубны и тамбурины. Много было песен и танцев. И в первую очередь испанских. Парма со дня на день ждала прибытия своих хозяев – Филиппа Бурбона Испанского, сына короля Испании Филиппа Пятого, и Марии Луизы Елизаветы Французской, дочери Людовика Пятнадцатого Бурбона. В народе их называли уже по-простому, совсем по-домашнему: «Дон Филипп и Мадам Французская». Два Бурбона должны были дать Парме новую династию. Скрипки, гитары, виолончели, бубны – все звенело и пело в эти дни на улицах Пармы.
– Удиви меня, – когда они пробирались через гуляющую толпу, вдруг сказала она.
– Что это значит?
– Подумай.
– Я мало удивлял тебя в постели?
– О, ты много удивлял меня в постели, но и я отвечала тебе тем же. Разве нет?
– Пожалуй.
– А теперь удиви меня здесь, на улице, в этой толпе.
– Господи, что же мне сделать? Даже представить страшно.
– Говорю же: подумай.
Джакомо огляделся и сразу увидел трех бродячих музыкантов, как видно, семью: пожилого скрипача, мальчика с флейтой и девочку с бубном.
– Да будет так, – сказал он и направился к ним.
Трио как раз заканчивало народную песенку.
– Эй! – Джакомо показал серебряный дукат музыканту и кивнул на скрипку: – Одолжишь мне инструмент, приятель?
– Да, синьор, – поклонился тот, на лету перехватил монету и протянул свой инструмент незнакомцу. – Только будьте с ней бережны – она часть моей души.
– Буду, приятель, – кивнул Джакомо.
Он привычным движением взял скрипку, положил ее на левое плечо и занес смычок. Затем подмигнул мальчишке и прошептал:
– Тарантеллу! Неаполитанскую! Готов?
Мальчишка азартно кивнул в ответ и весело заиграл на флейте. Мелодия бойко полетела по улице. Девочка ударила бубном в ладошку. И тогда Джакомо, подмигнув Генриетте, даже рот приоткрывшей от удивления, сам нанес первый удар смычком по струнам. Сколько раз он играл эту мелодию на городских праздниках в Венеции! В ее кабаках, в деревенских усадьбах, где люди не против были броситься в пляс под веселую музыку. Старый скрипач, мальчик и девочка были поражены тем, как богатый господин при шпаге играет на их старенькой скрипочке, словно подарив ей новую жизнь. Вокруг них тотчас же образовался круг.
Генриетта огляделась, взяла с мостовой шляпу и стала бойко обходить слушателей:
– Синьоры и синьорины, прошу вас подать нашим маленьким деткам, которые очень голодны! Не жалейте денег, синьоры! Вы же не хотите, чтобы они умерли с голоду?
Богатая чудачка-синьора привлекала к себе внимание. В шляпу полетели мелкие серебряные и медные монеты. Когда тарантелла была окончена и последний веселый аккорд замер, им бурно захлопали в ладоши. Кланялся Джакомо, кланялась Генриетта, так быстро подхватившая роль уличной музыкантши, кланялись мальчик и девочка, смущенно кланялся их отец.
Генриетта протянула шляпу с монетами старому бродячему музыканту:
– Купите вашей девочке новое платье, синьор.
– Да, синьора, – поклонился тот. – Непременно, синьора.
Они двинулись своей дорогой.
– Ты полон сюрпризов, мой милый Джакомо, – покачала она головой. – И оттого еще интереснее.
– Теперь удиви меня ты, – с вызовом сказал он.
– Я мало удивляла тебя в постели? – повторила она его вопрос.
– Ты отлично удивляла меня в постели, но теперь удиви меня здесь, на улице.
– Что я должна сделать?
Он пожал плечами:
– Подумай. Только не пытайся поцеловать полицейского. А то нас схватят проклятые сбиры и посадят в клетку.
– А что, это идея. Вон того усача, например?
Но его уже занимала другая картина.
– Посмотри, – кивнул он вперед, прихватил ее за руку и увлек в круг тесно собравшихся ротозеев.
Толпа окружила двух роскошных танцоров и двух музыкантов. Там было на что посмотреть! Джакомо немедленно оказался захваченным бесподобным танцем – темпераментные испанец и испанка схватились под ритмичную музыку так, будто оспаривали первенство, кто из них сильнее и кто будет победителем. Танцор был в черном костюме с бахромой и широкополой шляпе, она в роскошном кроваво-красном платье, вздымавшемся и открывавшем юбки. Для танцоров зрители образовали широкий круг. А они, то жадно обнимая друг друга, то отталкивая, но не отпуская рук, боролись и любили друг друга в бурных и нескромных движениях.
– Знаешь, что это за танец? – прильнув к плечу любовника, спросила Генриетта.
– Нет, подскажи.
– Это пасодобль – самый страстный испанский танец. Когда-то и я училась ему, еще девочкой. У нас в замке был отличный учитель танцев из Валенсии, его выписал мой отец. Как он отбивал каблуками ритм и прихлопывал в ладоши! Я была по уши влюблена в него…
– В замке?
– Что ж, – она интригующе подняла на него глаза, – вот я и проговорилась: у нас был замок.
– Я так и знал, что ты беглая герцогиня, – усмехнулся он.
– Может быть, просто графиня?
– Может быть. Но не меньше.
А два танцора как раз входили в раж, и музыка становилась все быстрее, громче, четче, словно сейчас должно было что-то случиться.
– Как они хороши! – зачарованно проговорил Джакомо. – Они похожи на нас, вот что я вижу!
– Верно, а что означает этот танец?
– Да говори же, – не сводя глаз с танцоров, потребовал он, – не набивай цену.
– Это самый трагический испанский танец. Так говорил мне учитель танцев Карлос. Он олицетворяет бой тореадора и быка. Мужчина – всегда тореадор, женщина – всегда бык, которого он должен убить. Проткнуть шпагой его сердце.
Грянул последний аккорд – и танцовщица безжизненно упала спиной на руку танцора и замерла на ней.
– Он убил ее? – спросил Джакомо. – Черт, он убил ее…
– Да, милый, он ее убил. В любовной схватке. Ведь любовь и смерть всегда идут рядом друг с другом.
– И всегда танец заканчивается именно так?
– Да, в танце партнер всегда убивает партнершу.
Публика разразилась аплодисментами. Танцовщица ожила и с улыбкой долго еще кланялась зрителям, а танцор, мрачный и гордый, то и дело прокручивал ее и показывал со всех сторон, и ее платье поднималось распущенным колоколом, показывая юбки. Партнер как бы говорил: все аплодисменты – ей, моей ненаглядной!
– Но только в танце, – вдруг заметила Генриетта.
– Что? – разглядывая жаркую фигуристую испанку, такую ловкую и резкую, готовую к бою, не понял Джакомо. – Поясни, милая.
– Она хороша?
– Неплоха. Но ничто в сравнении с тобой.
Генриетта улыбнулась тому, как быстро он выкрутился.
– Партнер убивает свою партнершу только в танце. А в жизни очень часто разъяренный бык поднимает на рога тореадора, ломает, рвет, как соломенную куклу, и топчет его насмерть. Я видела такую смерть в Испании – она страшна… У меня есть идея, милый.
– Да?
Она вытащила его из толпы и повела по улицам Пармы.
– Куда ты ведешь меня?
– Узнаешь.
Так они дошли до дворца и театра Фарнезе.
– Заплати сторожу, попроси пропустить нас осмотреться. Одним словом, придумай что-нибудь.
Джакомо немедленно все выполнил. В оркестровой яме у стульев стояли инструменты, скрипки лежали сверху, повсюду были пюпитры и нотные тетради. Музыканты отсутствовали. Но, судя по всему, сегодня непременно должен был состояться концерт.
На подиуме за своим пюпитром стоял лысеющий дирижер в черном атласном кафтане и вносил карандашом пометки в партитуру. На стуле рядом лежал его парик.
– Кто вы и что вам нужно? – мельком оглядев их, спросил он.
– Простите, синьор, мы в Парме проездом, – ответила Генриетта. – Я девочкой много раз бывала в этом театре и слушала оперу.
– Ясно. Ну что ж, синьора, оглядитесь, вспомните детские годы, я не против.
– Здесь тот же волшебный запах, что и прежде.
– И та же гениальная музыка витает под сводами.
– Можно я возьму один инструмент? – Ее взгляд уже привлекла изящная виолончель, бережно прислоненная к венскому стулу.
– Зачем, позвольте спросить?
– Я училась играть. Можно я попробую?
Красивая пара вызывала скорее чувство расположения и доверия, чем наоборот, и дирижер со снисходительной улыбкой сказал:
– Ну что ж, попробуйте, синьора. Пока владелица инструмента где-то гуляет. Вы не нанесете ущерба инструменту? Не оскорбите мой слух?
– Я постараюсь не оскорбить ваш слух, маэстро, поверьте мне, – ответила она. – И с инструментом будет все в порядке, уверяю вас.
– Тогда прошу вас, – поклонился он.
– Ты полна сюрпризов, – шепнул Джакомо своей спутнице, повторив ее недавнюю фразу.
– О да, это всегда и всем мешало.
Генриетта взяла виолончель и смычок, села на стул, подобрала до колен платье и поставила виолончель между ног, нежно прихватив ее бедрами. Закрыв глаза, она скользнула пальцами по грифу, по струнам: так она словно знакомилась с инструментом. Затем испытала все струны на звук, хорошо ли настроен инструмент.
Тихонько сказала:
– Идеально.
– Что я сейчас услышу? – чувствуя, что присутствует при таинстве, которого он совсем не ожидал, тихо спросил Джакомо. И взглянул на дирижера, кажется, тоже ожидавшего чуда. – Что мы сейчас услышим, милая?
– «Плач нимфы» Монтеверди, – ответила она. – Музыку, уносящую меня к небесам.
Дирижер со знанием дела кивнул: ему был по душе этот выбор. И он был заинтригован не меньше кавалера очаровательной дамы.
Генриетта глубоко вздохнула и только тогда занесла над грифом смычок… И сразу заплакала, зарыдала нимфа, брошенная, оставленная любимым, она взывала к богам, чтобы они помогли излечить ее, избавить от боли… Но никто на всем белом свете не мог исцелить ее, потому что сами боги, подобно людям, страдают от любовных мук и нет им спасения! А виолончель пела вместе с нимфой: «Сделайте так, чтобы мой любимый вернулся ко мне таким же, каким он был, когда я встретила его, чтобы все стало как прежде, когда он дышал мною, или убейте меня здесь и сейчас, потому что нет сил терпеть эту боль!»
Когда последний звук растаял под сводами театра, оба мужчины все еще не смели произнести ни слова. Ни дирижер, ни кавалер прекрасной дамы. Оба смотрели на нее с восхищением. А в ее глазах сверкали слезы и уже текли по ее щекам.
– О боже! – наконец первым воскликнул дирижер. – Кто вы, синьора? Откуда вы явились к нам? Вы же – ангел…
Но она только встала и, счастливая, поклонилась им обоим.
– Хотите, я возьму вас в свою труппу? – предложил дирижер. – Ваш талант должен принадлежать всему миру.
Джакомо коротко взглянул на нее:
– Ну, говори, хочешь?
В душе ему хотелось, чтобы она сказала: «Да!»
– Я бы почла за честь выступать в вашей труппе, маэстро, – ответила Генриетта, смахнув платком навернувшиеся слезы и улыбнувшись, – но у меня другая судьба. Простите.
Через пять минут они выходили из театра Фарнезе.
– Кто вы, синьора? – повторил вопрос дирижера уже на улице Джакомо. – Откройтесь мне…
– Кто я? – нарочито весело спросила она, но глаза ее все еще блестели от слез. – Ты еще не понял? Я та, кого ты любишь, Джакомо, и кто любит тебя. Кого ты будешь любить всегда и кто будет всегда любить тебя. Этого достаточно, милый.
В чешском замке Дукс, не способный и не желавший сдержать слез, глубокой ночью старик неровно напишет гусиным пером:
«Что это за сокровище, – думал я тогда, – владельцем которого я стал так внезапно? Те, кто не верит, что одной женщины довольно, чтобы мужчина был счастлив двадцать четыре часа в сутки, никогда не встречали женщины, подобной Генриетте. Но было и другое чувство, которое пугало меня. Мне казалось невозможным быть счастливым смертным, обладающим ею, потому что рано или поздно с ней надо будет проститься. И что мне делать тогда, без нее? Не было более мучительных мыслей, и я гнал их прочь от себя».
Вскоре был торжественный приезд герцога Пармы Филиппа и герцогини Марии Луизы Елизаветы. Гулянья достигли своего пика и пошли на убыль. Парма становилась тихой упоительной гаванью, где двое влюбленных бросили якорь и просто оказались вне времени и пространства.
Так проходили дни, самые счастливые в их жизни. Они гуляли, потом возвращались в гостиницу, он поспешно раздевал ее, сбрасывал свою одежду, подхватывал желанную любовницу и нес в постель.
И вот, в канделябрах горели свечи. На столе громоздились остатки их недавнего пиршества, стояли початые бутылки с вином. Одежда их мялась где-то в креслах и на полу. Оставаясь одни, они вообще не одевались. Кому нужна одежда в раю? Он лежал перед ней, растянувшись во всю огромную постель, забросив руки за голову и раскинув ноги, она сидела рядом и с восхищением разглядывала его.
– Ты сложен как античный бог, – говорила она, – твое чеканное смуглое лицо, этот нос с горбинкой, – Генриетта проводила ладонью по его щеке, – твой резко очерченный рот, при этом такой чувственный и сладкий для женских губ, властный подбородок, – ее ладонь медленно двигалась от его плеч по груди, – плечи атлета, мощная шея и грудь, поджарый живот, сильные ноги. – Она улыбалась, разглядывая его. – Твой ненасытный орган, которым ты владеешь так, как доблестный рыцарь своим мечом. И если бы мне самой желалось чуть меньше, я бы сказала, что ты измучил меня, но это не так, милый. Когда ты во мне и когда твои руки сгребают меня, все мое тело поет и поет душа. – В ее веселых и немного грустных глазах сияли отблески огоньков свечей. – Как же немного нужно женщине! Сильный зверь, все как и в незапамятные времена. А дворцы, замки, сундуки с золотом – это всего лишь приложение к мужской красоте и силе…
– Ну все, иди уже сюда! – воскликнул он и взял ее в плен, из которого не вырвешься. – Слишком разговорилась, красотка!
Они часто мечтали о том, чтобы жить в золотом веке где-нибудь в Элладе, в счастливой Аркадии…
– Мы бы всегда ходили с тобой нагишом, как сейчас, – лежа рядом и обнимая его, говорила она, – пили бы вино и любили друг друга день и ночь. Мы были бы всегда молоды, возраст не тронул бы нас. И жили бы только одним – неистощимой, бурлящей, как горячий источник, вечной и ненасытной любовью.
– Мне нравится, – шепотом отвечал он.
Влюбленные, счастливые, они не желали говорить только об одном – о самом ближайшем будущем. О дне завтрашнем, о преходящем. Так сильно полюбив, думаешь, что это чувство вечно. Что вся жизнь – и есть этот день. Но иногда время предательски обнаруживало себя. И тогда они оба начинали чувствовать эту дрожь под ногами в своем раю. Дрожь как увертюру к будущему землетрясению. И слышали те грозы, что уже катились где-то за их окнами…
В замке Дукс старый Казанова так передаст тот диалог, что запомнится ему на всю жизнь:
«Я сказал ей: «Милая, я знаю, ты рождена, чтобы сделать меня счастливым. Ты мой крылатый облик любви! Думай только о том, чтобы никогда меня не покинуть, и скажи, могу ли я на это надеяться». – «Я хочу этого, мой самый дорогой. Но кто может быть уверен в будущем? А ты сам точно свободен? Или зависишь от чего-нибудь?» – «Я свободен в полном смысле этого слова, – отвечал я, – и ни от кого не завишу». – «Как же я тебе завидую, – говорила она. – И моя душа радуется за тебя. Никто не может оторвать тебя от меня. Но увы! Ты знаешь, что я не могу сказать того же о себе. Я уверена, что меня ищут, и я знаю, что если меня найдут, то легко отыщут средство мной завладеть. Если они смогут вырвать меня из твоих рук, я буду несчастна до самой смерти». – «А я убью себя, – уверял я ее, – потому что жизнь без тебя потеряет смысл…» Я не лгал, когда говорил об этом моей любимой…»
Очень скоро опасения Генриетты оказались подтверждены. Им стоило уехать раньше, сбежать из Пармы, но они все тянули. Просто Джакомо казалось, что гроза обойдет их стороной. Пока не случилась та роковая встреча.
Они гуляли в садах герцогов Пармских, по одной из аллей, когда увидели идущего навстречу им кавалера при шпаге, цепко смотревшего на Генриетту.
– Каков наглец, – процедил Джакомо. – Он смотрит на тебя так, как будто имеет на то право.
– Это неспроста, – настороженно ответила она. – Сейчас случится что-то плохое. Господи…
Джакомо с намеком положил руку на эфес своей шпаги. А кавалер уже замедлял шаг и снимал шляпу…
– Простите, синьор, простите, синьора, – галантно поклонился он, но смотрел он только Генриетту. – Разрешите представиться: месье де Герон. Я прибыл по поручению вашей семьи, многоуважаемая синьора. Она волнуется о вас.
– И что вам нужно? – холодно спросила Генриетта.
– Передать вам письмо, синьора.
– Хорошо, – кивнула она. – Передавайте.
Он вытащил из нагрудного кармана дорогого камзола письмо, протянул его Генриетте, галантно откланялся, надел шляпу и был таков.
Спутница Джакомо замерла, так и стояла с зажатым в руке посланием. Бледная, собранная, несчастная.
– Ну же, скажи что-нибудь, – то ли потребовал, то ли взмолился Джакомо. – Не молчи!
– Они нашли меня, – не глядя на него, ответила она. – Это случилось: они нашли меня. Больше говорить не о чем.
– Тогда прочитай письмо.
– Мне страшно.
– Хочешь, я прочитаю его? – спросил он.
– Нет, не хочу.
Джакомо понимал: теперь все серьезно, им и впрямь нужно бежать! Не ему – его Генриетте! Он бы тут блаженствовал с ней и дольше. Еще месяц, два, целый год, неважно. Он уже чувствовал на себе этот стремительный колючий ветер, который гнал ее куда-то. Наконец, зачем лгать себе? Этот ветер просто прибил ее к нему, не более того. Самого близкого в мире человека! Случайно или нет, неважно! И этот же ветер грозил подхватить ее и понести дальше.
Письмо она прочитала в гостинице, и, как он ни настаивал, она не передала его содержание. Он так и не узнал никогда, что было в том письме.
Генриетта только сказала:
– Я не имею на это права: в нем затронута честь двух знатных семейств.
– К одному из которых принадлежишь ты?
– Не к одному – к обоим.
– Так кто ты: герцогиня, графиня, принцесса крови?
– Все вместе, дорогой Джакомо, все вместе.
– Теперь ты скажешь, кто такая Жанна дʼАрси?
– Да, скажу, – моя прабабка. Графиня дʼАрси. Одна из моих родовых фамилий.
– Ясно. – Он покачал головой. – Но я не могу отдать им тебя. Что я могу сделать, скажи?
– Ничего. Это правда. Мы можем только оттянуть расставание.
Они долго не могли уснуть. Им даже было не до любви. В их мир вторглись, им помешали, за окнами их рая, где вдруг потемнело, летали черные демоны и заглядывали в их окна. Оставалось только лежать обнаженными в обнимку, тесно сплетясь, словно так оберегая друг друга, и ждать чего-то.
Уже под утро она сказала ему:
– Из этого рая нас выгоняют прочь. Увези меня сегодня куда-нибудь подальше отсюда.
– Куда?
– Куда захочешь, милый.
– В Милан?
– Отлично. Оставим багаж здесь, просто сбежим.
Когда они выехали из Пармы, в экипаже она сказала ему:
– У меня есть муж, Джакомо. Которого я больше не люблю. И есть свекор, могущественный человек, который изначально был против нашего брака и которого я ненавижу. Он прочил другую невесту своему сыну. Свекор хотел обвинить меня во всех грехах и поместить в монастырь; у него были предлоги, и, поверь, у него были возможности. Если бы жив был мой отец, он защитил бы меня. Но я оказалась совсем одна.
– Ты можешь развестись и выйти за меня замуж? – спросил Джакомо.
– Нет, – ответила она. – Поверь мне, этого я бы хотела больше всего на свете, но сделать так я не могу. Пойми и прости меня.
Он только сжал ее холодную руку в тонкой газовой перчатке.
В Милане они провели две счастливые недели и все это время старались не вспоминать, что все в их жизни переменилось. Когда они вернулись в Парму, ее ожидало еще одно письмо, а потом в гостинице появился все тот же галантный кавалер де Герон.
Генриетта говорила с ним с глазу на глаз, а когда вернулась в номер, то сказала:
– Все, милый Джакомо, дело решенное: мне нужно возвращаться домой. Через Женеву…
– Через Женеву? Почему?
– Так решили они. И там будет для меня перевод. А у нас будет еще время побыть вместе. Если ты захочешь…
– Я захочу.
– Тогда едем.
Еще в самом начале пути Казанова не вытерпел и спросил:
– Ты говорила с этим де Героном наедине довольно долго. И не могла не спросить, как он нашел нас.
– Я спросила, и он ответил, что не нашел бы нас, если бы не одна женщина. Он не знал ее. По виду – знатная госпожа. Ее лицо было укрыто вуалью, но он разглядел под шляпой рыжую прядь волос. И увидел янтарно-зеленые глаза через вуаль. Тебе она знакома?
– Нет, – покачал головой Джакомо.
Одна догадка пришла к нему, но она была слишком невероятна, и Казанова отбросил ее. Такого просто не могло быть.
Они преодолели расстояние от Пармы до Женевы быстро. Еще одно его предложение сбежать на границе и пуститься куда глаза глядят она отвергла.
Наедине в Женеве долго им побыть не удалось. Как из-под земли там появился все тот же кавалер де Герон. Он вкрадчиво и галантно требовал заложницу, но было ясно, если Генриетта не поедет с ним, начнется война. И даже если убить этого де Герона, проткнуть шпагой, застрелить на дуэли, задушить в переулке, на его место придет точно такой же кавалер со шпагой и потребует женщину.
Их разговор перед разлукой был короток. Джакомо не верил своим ушам, сердце не желало внимать словам любимой, разум не подчинялся.
– Я выпросила для нас еще одни сутки, – сказала Генриетта. – Но теперь не знаю, правильно ли я сделала. Думаю, что нет. И расстаться лучше сейчас. Прямо здесь и сейчас. Иначе мое сердце не выдержит. Я не смогу просто так задержаться с тобой, любить тебя, вновь заснуть с тобой и проснуться рядом, чтобы оставить тебя навсегда. – Она обняла его. – Не смогу, Джакомо… Давай расстанемся здесь и сейчас, прошу тебя, пока не так больно. Не смертельно больно…
Он понимал, что она права. Но только разумом…
– Но мы же пообедаем вначале? – спросил он.
– Конечно, – улыбнулась она. – Устрой нам прощальный пир.
Во время обеда, когда они выпили вина, она подняла на него глаза и сказала фразу, которая осталась с ним на всю жизнь:
– Я знаю, у тебя было много женщин до меня. И после меня у тебя будет много любовниц. Но в каждой ты будешь искать меня. И не найдешь никогда. Такая у нас судьба. Не я выбирала ее и не ты. Небеса все сделали за нас.
«Но только ли небеса?» – думал он.
За ней приехала карета с четверкой белых лошадей и двумя лакеями в ливреях на запятках.
Джакомо печально улыбнулся, глядя в окно:
– Такие экипажи бывают только у принцесс крови.
– Значит, ты прощаешься со своей принцессой. И еще, из тысячи золотых экю, которые перевели мне, пятьсот я оставила тебе.
– Не стоило.
– Стоило, милый.
Она взяла его лицо в ладони последний раз в жизни, он уже знал это, и поцеловала в губы:
– Вот теперь прощай, Джакомо.
Она сказала это и ушла. Он просто услышал, как закрылась за ней дверь. А потом увидел ее, выходящую из гостиницы. Когда Генриетта садилась в экипаж, она не подняла головы, чтобы увидеть его лицо в окне. Это было уже лишнее – они расставались на всю оставшуюся жизнь. Лучше так, без последнего взгляда. Чтобы раз и навсегда.
Но было кое-что еще – ее письмо. Оно осталось лежать на столе. Генриетта неслышно положила его перед уходом.
Он сохранил его на всю оставшуюся жизнь, и старый Джакомо Казанова, библиотекарь в замке Дукс, иногда доставал и с трепетом и слезами перечитывал его.
Вот этот текст:
«Я должна была тебя покинуть, мой единственный друг. Не растравляй же свою боль, думая о моей. Давай представим, будто нам снился чудный сон, и не будем жаловаться на судьбу, ведь такие сны не длятся долго. Порадуемся тому, что мы сумели быть совершенно счастливыми три месяца подряд. Мало смертных смогут сказать о себе то же. Не забудем же друг друга никогда и станем часто вспоминать о нашей любви, чтобы возродить ее в наших душах, которые, хоть и разлучены, возрадуются ей еще с большей живостью. Не старайся ничего обо мне разузнать. Знай, мой дорогой, что всю оставшуюся жизнь я буду так счастлива, как это возможно без тебя. У меня больше не будет любовников, но я желаю, чтобы ты не думал поступать так же. Я хочу, чтобы ты любил еще и еще, чтобы ты нашел себе другую Генриетту».
Читая эти строки, он рыдал тогда, в Женеве, когда ему было без малого тридцать лет, и также он рыдал стариком в замке Дукс, в дрожавших от волнения руках держа это послание.
Послание из прошлого, из будущего. Послание с облаков, с их с Генриеттой земли обетованной, из рая, который если и дано вкусить грешному человеку, то ненадолго. Послание из Вечности…
А потом увидел и другое – строчку, нацарапанную на стекле ее перстнем. Она написала это, когда он выходил заказывать им прощальный обед.
Слова были такие:
«Ты забудешь и свою Генриетту!»
В каком же нужно было быть отчаянии любящей женщине, чтобы написать такое! Нет, никогда бы он не смог забыть ее, ни при каких обстоятельствах, и, даже умирая, он бы шептал ее имя! Только ее! Как же она могла обидеть его таким недоверием. Нет, тут было другое, очень скоро догадался он. Она хотела оттолкнуть его, смягчить боль разлуки. Подарить хоть какой-то гнев по отношению к себе, ведь гнев побеждает отчаяние. Помочь ему жить вот так, без нее…
Что было, разумеется, немыслимо.
…Когда с зарей Кристофер Варшавски открыл глаза, Анастасия, приподнявшись на локте, уже смотрела на него. Она ждала его пробуждения. Трепетно, терпеливо. Как чуда. Чтобы сказать только несколько слов, может быть, самых важных в ее жизни. Ее губы вдруг задрожали, глаза разом наполнились слезами и ни с чем не сравнимым счастьем.
– Да, это была я, – прошептала она. – И теперь я все помню и знаю, милый мой.
Он взял ее руку и с величайшей нежностью и благодарностью поцеловал теплую после сна ладонь.
– А я и не сомневался в этом, любимая.
Она покачала головой:
– Но ведь мы больше никогда не встретились?
– Никогда. Я искал тебя, конечно же, но тебя уводили от меня всякий раз. Может быть, именно поэтому ты так любила арию Нимфы. Самую высокую песнь разлуки и печали.
– Как же мы прожили друг без друга?
– У каждого из нас было воспоминание о чуде. Мы жили им. И была молитва, горькая мольба о встрече. Зов к небесам. И вот чудо произошло, наша встреча состоялась…