– Когда вы видели ее в последний раз? – спросил детектив Инейн.

Да этот болван не отыщет и собственные усы, подумал Фред и тяжело вздохнул. Он и раньше играл роли: примерного сына, заботливого брата, любимого племянника, – всю жизнь прятал свою личину, нечеловеческую природу, представляя миру только правильную, приятную, нравственно здоровую, выглаженную и накрахмаленную часть себя, умело скрывая истинную суть – преступника, маньяка и патологического лжеца. Роль убитого горем была ему в новинку, но села как влитая, застыла маской отчаяния и горя на лице – не оторвать.

– На балу. Я проводил ее до Будуара Элеонор и вернулся домой. – Каждое слово он произносил так, будто они выходили из него под давлением надгробной плиты.

– Это может кто-то подтвердить?

– Водитель. Он отвез меня. Когда я вернулся, Агнес и Грейс уже спали, – ответил он, невидящим взглядом упершись в пространство.

– Позвольте спросить, что связывало вас с Мэри?

– Мы встречались.

– Как долго?

– Почти с начала учебного года, но никто не знал об этом. Мы скрывались.

– Почему?

– Моя фамилия всегда привлекает много внимания, которое может быть навязчивым и даже губительным. Я защищал Мэри. Она очень чувствительная натура, не хотела, чтобы о нас судачили. Но слухи все равно поползли…

Детектив потер подбородок, казалось, что помимо дела он думал о чем-то совершенно далеком.

– Прошу вас, я сделаю все, чтобы ее найти, – с непривычной для себя юношеской горячностью произнес Фред.

– Она могла уйти по собственной воле?

– Нет. Зачем? Знаю, Мэри небогата, и из-за этого вам могут сказать невесть что, но она получила грант на обучение, она самый разумный человек, которого я когда-либо встречал, она бы никуда не сорвалась просто так. Она собирала вещи – через несколько дней должна была поехать в Северный Йоркшир, чтобы помочь сестре с детьми.

– Одна из девушек, Амелия Карсон, видела, как Мэри покинула общежитие.

Фред онемел.

– Как думаете, куда она могла направиться? Она ничего не говорила об этом?

– Когда… когда это было?

Инейн полез в заметки.

– По ее словам, ближе к двум часам ночи.

Фред потер переносицу. Вечно бесстрастный и холодный юноша из мрамора, вещь в себе, теперь он заметно переживал – лед тронулся: руки дрожали, голос срывался, и Агнес, восприняв это как уязвимость и потерянность, подошла ближе и сжала его плечи в попытке поддержать. И Фред, зная о способности Агнес видеть во всех то, чем была полна сама, – доброту и благородство, даже в тех, в ком этого и в помине не было, – умело ею пользовался.

– Вы не договаривались с ней о встрече?

– В два часа ночи? Зачем мне это делать?

– Не знаю, – пожал плечами Инейн, – свидание под луной, некоторые молодые люди находят в этом романтику.

– После бала она очень устала – в тот вечер все впервые видели нас вместе. Мы договорились, что я приду на следующий день, чтобы попрощаться перед отъездом.

– То есть вы не ссорились?

– Господи, нет.

– Как вы прокомментируете драку, которая произошла между вами и Майклом Парсонсом?

– Драку? – удивилась Агнес.

Фред качнул головой.

– Ничего особенного… глупая стычка.

– И вы никому ничего не сказали об этом?

– Майкл сглупил, я не хотел, чтобы у него были проблемы. Он… когда он напивается, то становится неуправляемым. Я попросил его уйти.

Инейн сделал пометку – захватил наживку. Фред, как никто, знал, что лучший способ обвинить – попытаться неумело оправдать.

– Он пьет?

– И не только. Проходил реабилитацию прошлым летом. Но, похоже, взялся за старое.

– Почему он вас ударил? Чего он хотел?

– Майкл часто бывает не в себе, когда напивается или… Я десятки, сотни раз просил его бросить… Он был очень зол из-за того, что я встречаюсь с Мэри. Она нравилась ему, но она его побаивалась – он бывал немного навязчивым. Еще осенью она обратилась ко мне за советом, так мы и начали общаться. Но я не хочу бросать на него тень. Не думаю, что он мог что-то… совершить. Я надеялся, до всего этого не дойдет… – Он выдохнул в ладони. – Прошу, послушайте, мы должны начать поиски. Мэри никогда бы не ушла по своей воле. Дорога каждая минута. Знаю, ее семья не может заплатить, но мы с Агнес, – он послал ей печальный взгляд, и та кивнула, – мы объявим награду за любую информацию.

В веренице допросов и обысков убитый горем Фред не вызывал ни малейших подозрений – разбитая статуя, ангел, упавший с небес от силы своего горя, – как такому не посочувствовать? По его настоянию была собрана поисковая группа из преподавателей и других школьных работников, но, сколько бы ни прочесывали периметр, ничего найти не удалось.

К концу вечера два участника группы потерялись во мраке, и искать пришлось уже их – после этого всем выдавали свистки. Утекали драгоценные часы и дни – детектив опрашивал учеников, которые задержались в жилых корпусах на несколько дней (беседа состоялась и с Майклом Парсонсом, но камеры у ворот запечатлели его уход еще до окончания бала, где Мэри видели живой. Он вернулся домой, что подтвердила его несовершеннолетняя сестра, обеспечив алиби), поиски на близлежащих территориях не прекращались. Фред руководил одной из групп; с непоколебимой отвагой и непрестанным упорством искал Мэри или того, кто мог ей навредить, напоминая кота, пытающегося ухватиться за свой же хвост.

Лидсы и их владения тонули в сущем безумии: полицейские машины облепили территорию, толпы журналистов кричали за воротами учебного заведения, выпрашивая комментарии, вспыхивали камеры, а после не заставляли себя ждать статьи со сплошь одинаковыми заголовками: «Пропала ученица частной школы-пансиона. Вы видели Мэри Крэйн?».

После очередного дня безрезультатных поисков Фред переступил порог дома и наконец снял бледную маску жертвы, под которой улыбалось загадочной, лукавой улыбкой его настоящее лицо – лицо прекрасного чудовища. Грейс сидела во мраке кухни, глубоко задумавшись. Ее острые плечи поникли, тонкие пальцы переплелись в замок.

– Ты там? – Фред остановился темным силуэтом в дверях.

– Что ты с ней сделал?

Фред преступно медленно вошел в комнату и сел рядом.

– Убил.

Грейс подняла голову, и их взгляды встретились. Ее глаза потемнели – их поглотила тьма, которую она открыла в нем. Чернее черного.

– Зачем?

Фред невольно хмыкнул, постучав по столешнице. Все эти годы пытался сохранить связь между ними – безуспешно: некогда прочный канат, она истончилась до человеческого волоса.

– У тебя очень маленькое сердце, Грейси. Там не хватит места для двоих.

– Ты всегда был в моем сердце. Всегда, Фред. Но тебе не нужна моя любовь. Ты хочешь власти. Единоличного обладания, – сказала Грейс, и произошло то, чего Фред никак не ожидал, а в глубине души боялся, не зная, как с этим совладать: по ее щеке покатилась слеза.

– Я тебя ненавижу.

Он подался ближе, смахнул слезу и взял ее руки в свои.

– Знаю, Грейси. Но я твой брат. Эта связь очень важна для девочки. Даже важнее, чем связь с отцом.

– Она верила тебе.

– Да.

– И любила тебя.

– Конечно.

– И я любила.

– Неправда. Ты любишь меня.

В порыве горького отчаяния, бессильного гнева Грейс вскочила из-за стола и оперлась на кухонный остров. Если бы могла, она переплыла бы Ла-Манш, лишь бы скрыться.

– Сколько еще будет длиться этот фарс?

– Пока я не доведу все до логического завершения.

– Какого же?

– Отец учил нас этому, Грейс, но не беги впереди паровоза, иначе весь сюрприз насмарку.

– Это не сойдет тебе с рук, Фред. Ты не можешь предусмотреть все. Они будут искать и найдут. Что-нибудь да найдут, а даже если нет…

– Что? Меня накажут высшие силы, судьба или Бог? Бог позволяет нам рвать друг друга на части тысячи лет. Он, должно быть, в восторге от того, чем я занимаюсь. Он и сам постоянно это делает.

– Мир не так велик, как ты думаешь, – даже тебе в нем не спрятаться.

– Думаешь, я сяду в тюрьму? – Он приблизился к ней, сжал ее плечи и повернул к себе лицом, заставив посмотреть на себя. – Нет, Грейси. Тюрьмы для неудачников… Ты представляешь, каково это? Как трудно быть таким, как я. Постоянно чувствовать эту силу внутри и сдерживать ее в угоду глупцам, пока она медленно разрывает тебя на части.

– Представляю.

– Разве, Грейси? Ты же хорошая. Хорошая девочка. – В его устах это слово приобрело иной, тайный смысл, и он почти выплюнул: – Любимица отца.

– И ты знаешь, какую цену я за это заплатила.

– Но я тоже ее платил. Мы столько лет были марионетками в его руках. Ты не задумывалась? Он делал с нами все, что хотел, не потому, что у него была миссия воспитать нас великими людьми. Ему нравилось играть с нами, он мнил себя Богом. Он был взрослым со своими маленькими игрушками. Теперь мы тоже взрослые, и у нас должны быть свои игрушки.

– Если бы не он, я бы давно была мертва.

– Если бы не он, я бы не думал о твоей смерти.

Он заправил прядь волос ей за ухо – всегда заботился о ней с фанатичным рвением, как девочка о любимой кукле, но в итоге рано или поздно она все равно остается без пластмассовой головы – просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

– Если бы ты только знала, если бы только я мог объяснить, ты бы постигла настоящий смысл, почувствовала бы ту безграничную силу, которая наполняет тело, когда сжимаешь руки на шее и ощущаешь, как медленно выходит жизнь…

Его пальцы уже обвили ее шею.

– Ты болен.

– Многие посчитали бы именно так, но не ты, Грейси. Убийство – это всего лишь убийство, просто мы придаем ему слишком много значения.

– Ты болен, Фред.

– Как и ты, Грейси, – части одной цепи.

Он поцеловал ее в щеку, в уголок губ и очертил их подушечками пальцев. Какие восхитительные у нее были губы. Сейчас бескровные, но обычно румяные, не слишком пухлые, но и не тонкие. Губы для долгих поцелуев, и Фред накрыл их своими, окутанный странным, но очень приятным, пьянящим чувством. Поцелуй, лишенный романтики и любви, – он был пыткой, тянул из нее жизнь, и, когда он прервался, Грейс в бессилии позволила себе положить голову Фреду на грудь и заплакала.

– Почему ты плачешь? – Его рука скользнула по ее волосам.

В Лидс-хаусе не проявляли чувства таким обыденным человеческим способом, свидетельствующим о непозволительной слабости, поэтому, когда дело все же доходило до них, он оставался безоружен.

– Я не причиню тебе вреда, Грейси. Я готов принять смерть лишь от твоей руки.

Фред отстранился и взял ее лицо в свои ладони.

Она плакала, потому что знала: он сделал это не впервые.

Она плакала, потому что знала: он сделает это снова.