Облаченный во все черное – только гвоздика алела в петлице, – болезненно возбужденный предстоящим этой ночью, но стоически спокойный – призрак, фигура с картины, аристократ-мистик, укрытый в тени, – Фред вышел из машины, поправил лацканы пиджака и зашагал по дорожке, вымощенной брусчаткой, к Тронному залу Артура. Как и полагается важной персоне, он сильно опаздывал – умирающее солнце располосовало небо до крови, двор пустовал, все уже были внутри. За собой он слышал отчетливые сердитые шаги, но игнорировал их, как вопрошающих с протянутыми руками.

– Лидс!

Фред сделал еще несколько шагов, словно по инерции, а потом обернулся и посмотрел на бывшего друга – одновременно опасный и жалкий: волосы растрепались, рукава рубашки закатаны до самых локтей, взгляд плавал и мутнел.

– Прекрасный вечер, не так ли?

– Не заговаривай мне зубы! Я же просил тебя… просил не трогать ее. Не причиняй ей вреда. Не смей, Фред. Как бы ты ни злился, не смей.

Фред впервые ощутил его напряженную злобу – их дружба, или то, что между ними было, с самого начала сквозила чем-то первобытным, неспокойным, тревожным, как сцена в фильме ужасов – зритель отчетливо понимает, что случится что-то плохое, непоправимое, жуткое, но все равно, загипнотизированный и прикованный тайной, продолжает смотреть. Майкл долго терпел, молчал, прогибался, но вот сосуд лопнул, и его обладатель достиг той стадии, когда был готов накинуться на Фреда, заставить жрать землю, прирезать им же подаренным ножом или придушить голыми руками.

Они молчали с неуступчивой враждебностью, которая все продолжала набухать, шириться между ними, бурлить недосказанностью под истончившимся льдом лжи.

– Я готов был принять смерть от твоей руки, – сказал Майкл в бессильном, униженном сожалении, и Фред на миг потерялся – его ожидания были обмануты: Майкл впервые победил в Игре, и Фред ослабил границы.

– Я тоже.

– И поэтому ты разрушил меня?

– Люди всегда разрушают то, что любят больше всего.

– Это Игра. Снова твоя Игра. Ты лишь играешь, говоря, что любишь.

Фред задержал на нем немигающий тяжелый взгляд.

– Нет.

Он умолк, оставив острое «нет» висеть в воздухе, и на долю секунды уловил в Майкле сомнение, которое тот попытался прогнать, мотнув головой.

– Посмотри на себя. Стоишь здесь в дорогом тряпье. Весь такой важный и холодный, а я…

– Стоишь в том же, – шепнул Фред со злорадным блеском в глазах, в очередной раз поднимая его на свой привилегированный начищенный пьедестал, на котором тому больше не хотелось быть. – Хочешь вернуться?

– Нет.

– Когда ты вернешься…

– Я не вернусь!

– Ты приползешь. – Фред принялся медленно подступать. – Так было всегда, Майки. И так будет. Рано или поздно ты приползешь, как сейчас, и будешь молить принять тебя обратно, ползать в ногах, задыхаться и захлебываться слезами. Ты приползешь, потому что без меня ты не существуешь.

– Я пришел не ради себя. И умолять вернуться не стану.

– Разве? Что же ты сейчас, по-твоему, делаешь?

Они стояли друг к другу так близко, что еще шаг, и не осталось бы места даже для святого духа.

– Оставь ее.

– Попроси лучше.

– Фред, я прошу. Пожалуйста. Оставь ее. Оставь меня. Нас. Пожалуйста. Я хочу быть свободным. Я так хочу быть свободным. Что бы ты ни делал, прекрати. Останови это. Ты сводишь меня с ума… – Пламенная мольба, всеобъемлющая, как его смятение.

В ином случае последняя фраза могла бы польстить Фреду – какое сладкое унижение, но Майкл выглядел как пациент, сбежавший из здания, где стены обиты войлоком: взлохмаченные волосы, впавшие щеки, бешеные глаза, закатанные рукава. Если бы не одежда, несмотря на помятость, отлично на нем сидевшая, он с легкостью сошел бы за бывшего узника концлагеря. Его слова и глаза прошиты всем: болью, страхом, виной и еще десятком чувств, которые Фред был не способен распознать и постичь. Однако даже тот небольшой спектр, который он уловил, произвел на него впечатление. Фред, летающий высоко, не желающий снисходить до чужих бед и горя, проникся просьбой, снова вспомнив о том, что они утратили. Ему захотелось пообещать, что если Майкл останется с ним, подчинится ему, то будет в безопасности, под опекой его невидимых, но огромных крыльев. Вечно.

Внезапный прилив чуждого, но приятного милосердия так захлестнул его, что почти унял его жестокость. На долю секунды Фред даже позволил себе заманчивую мысль, которую отринул много лет назад. Может, они смогут быть втроем: он, Майкл и Грейс? Святая – нет – дьявольская троица. Ведь Майкл бросит все на свете и понесется за ним, если он произнесет это волшебное слово – Грейс. Но камнем преткновения был не он и не Майкл. Фред завоевал бы кого угодно, даже если бы Майкл захотел обладать самой Афродитой, Фред достал бы ее и преподнес на блюде за покорность и послушание. Но Майкл выбрал ту, кого он не мог ему дать.

– Пожалуйста, Фред, пожалуйста…

– Ты так красиво умоляешь.

– И я буду умолять весь вечер, если пожелаешь. Если это поможет тебе услышать. Прошу, Фред, выбери другого. Кого угодно. Ты можешь выбрать кого угодно…

– Ежели мне самому избрать вы друга велите, как я любимца богов, Одиссея героя забуду? [102] – По лицу Фреда пробежала тень улыбки, но в ней не крылось ни радости, ни злорадства – чистое сожаление. Сколько бы Майкл ни просил, сколько бы ни молил и ни ползал в ногах, оставить его было не во власти Фреда. Майкл стал его наваждением, бесконечным и неудержимым, и он бы предпочел уничтожить обоих, нежели спасти кого-то одного.

– Зачем ты делаешь это… Зачем ты делаешь это со мной? – Майкл закрыл лицо ладонями.

– Лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить и потом раскаиваться [103].

– Ты никогда не каешься.

– Мы оба знаем, что и ты наслаждаешься пороком, но продолжаешь ругать себя за это.

– Им наслаждаешься ты – я подстраиваюсь.

– И в этом ты тоже видишь недостатки, а я – возможности. Еще не поздно, Майкл… еще не поздно… – Он положил руку ему на грудь, ощутив, как колотится неочерствевшее сердце.

Фред не успел осознать, как очутился на земле. Сломанная гвоздика из петлицы отскочила в тень павшим воином. Голову пронзила острая боль. Лицо горело и пульсировало. Лежа на спине, он провел рукой по носу – пальцы окрасило кровью.

– Я убью тебя, если приблизишься к ней. Клянусь, я убью тебя.

– И как бы ты это сделал? – прокричал Фред ему в спину.

– Руками!