Оказавшись запертым в сырой и зловонной темнице и осознав, что толстые стены отделяют его от внешнего мира, полного солнца и быстрых дорог, Жаб в отчаянии бросился на пол и разразился горькими слезами.

«Теперь всему конец! У меня, всеми любимого красавчика Жаба, богатого и гостеприимного Жаба, такого независимого, беззаботного и изящного Жаба, нет никакой надежды снова оказаться на свободе! За столь дерзкую кражу красивой дорогой машины, за оскорбление полицейских я теперь несу наказание – и вполне справедливое. Каким же я был глупым! О мудрый старый Барсук! О проницательный Крыс и здравомыслящий Крот! Как верны были ваши слова и глубоки знания жизни! О я несчастный!»

Вот так, в рыданиях и жалобах на судьбу, проводил узник дни и ночи, отказываясь от пищи и воды.

У старого тюремщика была милая и добрая дочь, понемногу помогавшая отцу выполнять его обязанности. Девушка очень любила животных и кроме канарейки, чья клетка висела на гвозде, вбитом в массивную стену тюрьмы, держала несколько пёстрых мышей и неугомонную белку. Видя мучения Жаба, добрая девушка однажды сказала отцу:

– Мне невыносимо видеть, как страдает этот бедный зверёк! Позволь мне заботиться о нём: ты же знаешь, как я люблю животных. Я научу его есть у меня из рук, сидеть и выполнять разные другие указания.

Тюремщик ответил, что дочь может делать всё, что хочет. Вечно жалующийся, причитающий, рыдающий Жаб ему уже порядком надоел. И вот однажды девушка, постучав, вошла к Жабу в камеру.

– Не надо вешать нос! Сядь, вытри глаза и будь умницей. Постарайся поесть немного. Смотри, я принесла тебе кое-что из дому.

Между двумя тарелками оказалось жаркое с овощами, и его аромат мгновенно заполнил тесную камеру. Аппетитный запах капусты ударил в нос несчастному Жабу, лежавшему на полу. Умная девушка вышла на некоторое время, но запах горячей капусты остался, и Жаб, не переставая всхлипывать, потихоньку начал принюхиваться и размышлять. Постепенно на смену отчаянию в его голову пришли более радостные мысли о благородстве, поэзии и подвигах, которые ему предстояло ещё совершить. Об освещённых солнцем лугах, огородах, зелёных изгородях, об уютном звоне посуды в Жаб-холле и скрипе ножек стульев. Он вспомнил о своих друзьях: они наверняка смогут что-нибудь сделать – например, нанять ему адвоката. Каким же он был глупцом, что не обратился к друзьям сразу. Наконец ему пришла в голову мысль, что не такой он глупец, стоит чем-нибудь заняться, и всё получится. Таким образом, Жаб полностью излечился от тоски и уныния.

Через несколько часов девушка опять зашла к Жабу, на этот раз с подносом, на котором стояла чашка душистого чая и тарелка с горячими гренками. Жаб сел, вытер от слёз глаза, выпил чай, съел гренки и вскоре начал охотно рассказывать о себе, своём доме, увлечениях и о том, какая он важная персона и как его ценят друзья.

Когда дочь тюремщика стала прощаться с Жабом, прежде наполнив кувшин водой и взбив солому на его ложе, узник был уже прежним, довольным собой Жабом, каким все привыкли его видеть. Спев пару-тройку песен из тех, что исполнял на вечеринках, он зарылся в солому и погрузился в сладкий сон.

Жаб и девушка потом часто и подолгу разговаривали, чтобы скоротать унылые дни, и дочь тюремщика всё больше привязывалась к узнику. Ей казалось, что несправедливо держать это бедное маленькое существо в темнице за столь, по её мнению, незначительный проступок. Однажды утром девушка была особенно задумчивой и почти не реагировала на болтовню Жаба. Любые его попытки как-то её развлечь терпели неудачу. Наконец она произнесла:

– Жаб, послушай меня, пожалуйста. У меня есть тётя, которая работает прачкой.

– Ну и что с того? Не бери в голову. У меня аж несколько тёток, которым не мешало бы стать прачками.

– Помолчи минутку, Жаб, – попросила девушка. – Ты слишком много говоришь – это твой основной недостаток. Так вот: моя тётя – прачка, обстирывает всех заключённых. В понедельник утром она забирает грязное бельё, а в пятницу вечером приносит чистое. Сегодня четверг. Вот что пришло мне в голову: ты очень богат – по крайней мере, ты всегда говорил об этом, – а она бедна. Несколько фунтов для тебя пустяк, а для неё целое состояние. Вы могли бы с ней поладить, и она отдала бы тебе своё платье и шляпку, чтобы ты мог выйти из замка. Вы с ней, кстати, похожи, фигурами.

Следующим вечером девушка привела в камеру к Жабу тётушку-прачку, которая принесла его чистое бельё. В обмен на несколько золотых монет Жаб получил ситцевое платье, платок и чепчик. Единственным условием прачки было, чтобы её, связанную и с кляпом во рту, бросили в углу камеры. Это должно было снять с тётушки подозрения в пособничестве побегу Жаба.

Жаб с энтузиазмом принялся помогать дочери тюремщика маскировать тётю-прачку под жертву нападения.

– Теперь займёмся тобой, Жаб, – сказала девушка и, сотрясаясь от смеха, облачила Жаба в платье, застегнула многочисленные крючки, накинула на его плечи платок и завязала под Жабьим подбородком тесёмки чепчика.

– Вылитая тётушка! Прощай, Жаб, и удачи тебе. Выходи отсюда тем же путём, которым тебя сюда вели. По дороге ни с кем не разговаривай: помни, что ты вдова, одна-одинёшенька на белом свете и тебе дорога твоя репутация.

Сердце Жаба почти выпрыгивало из груди, когда он двинулся вперёд по коридорам твёрдым, насколько это возможно, шагом. Вскоре он был приятно удивлён, как легко всё удавалось. Коренастая фигура прачки в знакомом всем ситцевом платье открывала закрытые двери и мрачные ворота. Когда затвор огромной внешней двери тюрьмы захлопнулся за Жабом и свежий воздух коснулся его мордочки, он почувствовал, что свободен!

Опьянённый неожиданным успехом, Жаб поспешил прочь от замка, не имея, впрочем, ни малейшего понятия, что будет делать дальше. Он шагал, пока не увидел чуть в стороне от города красные и зелёные огоньки и не услышал пыхтение и фырканье паровозов.

«Ага! – подумал Жаб. – Вот повезло-то: железнодорожная станция. Стало быть, не придётся заходить в город и продолжать изображать прачку».

Он зашёл на станцию, посмотрел расписание и с радостью узнал, что поезд, на котором можно доехать до дома, отправляется через полчаса.

«Ну надо же, какая удача!» – обрадовался Жаб и направился к кассе покупать билет.

И тут, к своему ужасу, Жаб вспомнил, что оставил деньги в тюремной камере, а вместе с ними и записную книжку, ключи, часы, спички, пенал – словом, всё, что у него было. Ничего не соображая и не глядя по сторонам, Жаб в отчаянии побрёл по платформе к поезду, а по щекам его текли слёзы. Какая досада: выбраться на свободу, оказаться в пяти минутах от дома и не попасть туда из-за отсутствия нескольких жалких монет! Очень скоро в тюрьме обнаружат, что он сбежал, организуют погоню, поймают, вновь закуют в цепи и потащат в тюрьму, на солому, к хлебу и воде. Что же делать? Быстро бегать он не может, да и фигура у него, к несчастью, приметная. Может, спрятаться под сиденье в вагоне? Жаб видел, как это делают школьники, когда деньги на дорогу, выданные родителями, потрачены на что-нибудь другое, более полезное.

Размышляя, он не заметил, как очутился возле паровоза, где машинист с ручной маслёнкой в одной руке и ветошью в другой что-то смазывал и протирал, а потом услышал:

– Эй, мамаша! Что случилось? Что-то ты невесело выглядишь!

– О сэр, – опять залился слезами Жаб. – У меня, несчастной бедной прачки, украли все деньги, и теперь я не могу заплатить за билет, чтобы попасть домой. Что делать, прямо не знаю! О боже, боже!

– Плохо дело! – глубокомысленно заметил машинист. – Дома небось детки ждут?

– Целая орава, – рыдал Жаб. – Боюсь, проголодаются, или станут играть со спичками, или ссориться начнут и безобразничать. О боже, боже!

– Вот как мы поступим, – предложил машинист. – Ты прачка, верно? А я машинист, и работа у меня грязнее некуда, так что рубашек нужна целая прорва. Моя жёнушка из сил выбивается их стирать. Вот если бы ты взяла несколько рубашек, выстирала, когда доберёшься до дома, а потом прислала их мне, я посадил бы тебя в свой паровоз.

Отчаяние Жаба сменилось ликованием, и он поспешил вскарабкаться в кабину машиниста. Разумеется, за всю жизнь Жаб не выстирал ни одной рубашки, да и ничего стирать, конечно, он не собирался. Жаб решил, что, как только благополучно доберётся до дома, отправит машинисту денег, чтобы тот мог купить себе новые рубашки.

Проводник махнул флажком, машинист весело дунул в свисток, и поезд тронулся. В окне проносились поля и леса, изгороди, коровы и лошади, а Жаб думал, что с каждой минутой приближается к дому, друзьям, привычной жизни: мягкой постели, вкусной еде и всеобщему восхищению его приключениями и умом. Жаб начал подпрыгивать и даже напевать, к величайшему изумлению машиниста, который хотя и повидал на своём веку прачек, но таких встречать не приходилось.

Поезд уже преодолел значительную часть пути, когда машинист с озабоченным видом стал выглядывать из кабины и прислушиваться.

– Очень странно, – с удивлением сообщил машинист Жабу. – Наш поезд сегодня последний в этом направлении, однако, могу поклясться, что за нами идёт ещё один! Похоже, за нами гонятся!

Весёлость Жаба мгновенно улетучилась. Он зарылся в угольную кучу, лихорадочно соображая, что же делать, но ничего не мог придумать.

– Они догоняют нас! – закричал машинист. – На паровозе тюремщики, полицейские и какие-то неприметные личности в потёртых костюмах и котелках – наверняка сыщики. Все машут руками и хором кричат: «Стойте, стойте!»

Жаб повалился на колени прямо на пол и умоляюще сложил лапки:

– Спасите меня, ради бога, спасите, добрый мистер машинист, и я во всём признаюсь! Я не прачка, и у меня нет никаких детей. Я Жаб, знаменитый мистер Жаб, землевладелец. Благодаря необыкновенной смелости и уму я только что совершил побег из тюрьмы, куда меня заточили враги. Если эти люди на паровозе схватят меня, то закуют в кандалы, посадят на хлеб и воду, а спать придётся на соломе. А ведь несчастный мистер Жаб ни в чём не виноват!

Машинист окинул его строгим взглядом:

– А теперь говори правду: за что тебя посадили в тюрьму?

– Ничего серьёзного, – пробормотал Жаб, густо покраснев. – Я всего-навсего решил прокатиться на автомобиле, пока его владельцы обедали. Я вовсе не собирался его угонять. Однако судья слишком строго отнёсся к моему легкомысленному поступку.

Машинист помрачнел:

– Боюсь, ты действительно преступник, и мне следовало бы отдать тебя в руки полиции. Но ты в отчаянии, и я не брошу тебя. Во-первых, я не люблю автомобили, а во-вторых, не желаю, чтобы полицейские распоряжались у меня на паровозе. Кроме того, от вида плачущей зверушки у меня начинает ныть сердце. Взбодрись, Жаб! Я постараюсь тебе помочь.

Яростно орудуя лопатами, они принялись кидать в топку уголь. Огонь завыл, искры взметнулись высоко вверх, паровоз рванулся вперёд, но расстояние между ним и преследовавшим его поездом медленно, но неуклонно сокращалось. Машинист со вздохом вытер лоб.

– Боюсь, Жаб, плохи наши дела: они едут налегке, и паровоз у них мощнее. Единственное, что поможет тебе спастись, – это прыжок на ходу. Я резко заторможу после туннеля, а ты спрыгнешь и скроешься в лесу. Потом я опять прибавлю скорость, и пусть они гоняются за мной, сколько влезет.

Они подкинули в топку ещё угля, и паровоз с рёвом и грохотом влетел в туннель, а когда выскочил с другой стороны, машинист перекрыл пар, резко нажал на тормоз и скомандовал: «Прыгай!»

Жаб, уже ожидавший команды на ступеньке, прыгнул, скатился вниз по небольшой насыпи, вскочил и, целый и невредимый, бросился в лес.

Он видел, как поезд вновь набрал скорость и стремительно умчался. Затем из туннеля со свистом и рёвом выскочил паровоз. Его разношёрстный экипаж кричал: «Стойте, стойте, стойте!» Когда преследователи скрылись из виду, Жаб от души и с облегчением расхохотался.

Однако очень скоро ему стало не до смеха. Жаб понял, что тёмной холодной ночью оказался в незнакомом лесу без денег и шансов поужинать. Гробовая тишина леса после паровозного рёва и свиста действовала ему на нервы. Жаб боялся выйти из-под деревьев и стал углубляться в лес, стараясь как можно дальше уйти от железной дороги.

В конце концов, замёрзший, усталый и голодный, он нашёл себе убежище в дупле дерева, соорудил из сухих листьев подобие постели, в которой и проспал до самого утра.