Мама хорошая. Мама стерпела все. Она много терпела – всю мою жизнь. Всю мою юность. Пыталась как‐то влиять, хотела, конечно, лучшего для сына. Но по большому счету она не особо верила в то, что у меня что‐то получится с музыкой. Ну увлекается парень – хорошо! Играет на концертах – хорошо. Ходила даже на концерты, слушала.

Приходил я домой очень поздно. Бывало, тусил по три-четыре дня на каких‐то квартирах. С кем‐то пили, играли, ездили куда‐то. Были, конечно, скандалы, потому что я часто не предупреждал ее, что не вернусь ночевать. Мобильных телефонов же тогда не было. Домашнего телефона тоже. Так что приходилось приезжать домой и говорить, что уезжаю. Не всегда получалось… В последние года два моей жизни в Таганроге она уже смирилась, что я пропадаю, что у меня своя жизнь.

Один раз я пришел домой и не смог открыть дверь сам. Решил никого не беспокоить и лег прямо на пороге. А мама утром уходила на работу и не могла открыть дверь, потому что я под ней лежал и спал. Она меня, конечно, отодвинула, сказала: «Рома, иди спать!» А я: «Да я и так сплю, все нормально». – «Иди в кровать быстро!»

Но я редко позволял себе такое. Обычно просто не приходил. А зачем приходить, если ты плохо выглядишь? Лучше где‐то прийти в себя и вернуться нормальным человеком. Да, мама волновалась. Но под конец научилась не волноваться. Она воспитывала меня, а я воспитывал ее. Так получилось. Я же гордый был. Наглый, упрямый. Я все время думал, что если мне мама что‐то советует, это плохо, это неправильно. Она ничего не понимает. Поэтому я буду жить как хочу. Если мама хотела, чтобы я поступил в медицинский институт, стал доктором, я говорил, что не хочу и никогда не буду доктором, я буду строителем.

Мама всегда хотела только хорошего для меня. Но я с ней спорил и оказывался прав в конечном счете. Она хотела, чтобы я поступил в Ростовский строительный университет. Я туда подал документы, не поступил. Хотел подать документы в наш строительный колледж, но было уже поздно. Помню, пришел домой и говорю: «Ну что, доигралась? Хотела на своем настоять? Теперь меня даже в колледж не берут! Еще один год терять?» Она пошла в колледж, дала взятку, чтоб у меня приняли документы. Так получалось, что из ее советов для меня ничего хорошего не выходило. И я понял, что нужно действовать самому.

Насчет моих отношений с девушками – то же самое. Она привыкла. Понимала, что это все несерьезно. Нет, она пыталась, конечно, ладить с ними, улыбалась, здоровалась. Хорошо, что девушка есть. Некоторые ей нравились, некоторые нет. Она привыкала к тем, с которыми я более-менее долго общался. А с другими: «Ну Рома, ну кого ты опять себе нашел! Ты посмотри внимательнее, у тебя все впереди, столько еще будет девушек!» Высказывала замечания. Например, если девушка наглая. Критиковала не по красоте, а по поведению: «А кто она? А чем занимается?» – «Мам, я не знаю кто». – «Рома, ну надо же знать! Где она живет, где учится, кто у нее родители?» В провинции так. Но она в принципе никогда не высказывала мне претензий типа: «Вот это плохая девочка, не встречайся с ней!» Она хитро подходила. Если у меня была какая‐то проблема и я начинал что‐то ей рассказывать, она говорила: «Да-да, Рома, правильно. Я тоже так думаю». Она как‐то оберегала меня. Но все‐таки не уберегла, судя по городу Новороссийску… Позже расскажу.

Я скорее с Лёхой советовался, к нему приезжал часто с девочками, показывал их. Не то чтобы мы с ним подробно их обсуждали, пацаны же немногословные. «Ну как?» – «Порядок». – «Красавец!» У пацанов все проще, чем у девчонок. Типа: «Классная у тебя девка!» – «Ну да». И я все время к Лёхе приезжал с девушками и как бы у него спрашивал: вот я с ней хочу замутить серьезно… Девушке я говорил: «У меня есть лучший друг, поехали». Если она не соглашалась ехать, я все равно ехал. «Не хочешь – не надо, это твои проблемы». Дружба была важнее. А как иначе?

Я на маму не похож, я похож на папу. Мама развелась с папой, когда мне было лет семь. Когда я учился в классе четвертом, мы вообще уехали из Таганрога. И только когда в пятнадцать вернулся, я начал видеться с отцом. Он всегда жил в Таганроге. Я стал приезжать к нему в гости. Он давал мне какие‐то деньги, рублей пять-десять, но я отказывался, говорил: «Не надо!» Вообще, когда я жил в Таганроге, я реже с ним общался, чем потом, когда уехал. Непонятно… Я его плохо знал. Они расстались с мамой, когда я маленький совсем был, а вернулся достаточно взрослым. Я не понимал, как вести себя с отцом. Вроде отец, а человек чужой.

Мы никак не притирались друг к другу. Сидели, молчали. Общения такого не было: «Привет, как дела, папа?» Мужчины же молчаливые, они же не любят тереть попусту. Поэтому все так и происходило: «Привет – привет». Сидим, смотрим телик. Несколько раз ездили с ним на рыбалку. А о чем можно говорить с ним? Да ни о чем. О чем говорить с отцом? О своей жизни? А что о ней говорить? Он не видел моей жизни, я не видел его. Чем делиться? Как можно просить совета у достаточно незнакомого человека? Он мой отец формально. Мой законный природный отец. У меня не было на него никакой обиды. Я прекрасно понимал, что многие люди разводятся, семьи распадаются. Я это видел не раз. Я понимал, что так надо. Для меня это было нормой, ничего страшного.

Моими занятиями музыкой отец не то чтобы не интересовался… Он приходил периодически на концерты, но не более того. Пришел папа: «Привет – привет, салют – салют». Не сказать, что были холодные отношения, но и не сказать, что очень теплые. Я не знал, о чем с ним говорить. Какое‐то непреодолимое стеснение было. Я же вообще стеснительный на самом деле человек. Приезжаешь к нему в гости, пьешь чай, изредка выпиваешь. Все.

– Нормально?

– Нормально. Пока.

– Возьми денег.

– Не надо.

Почему не брал? Гордый, наверное, был. А что мне брать деньги у человека? Что, как плату за то, что он все эти годы был далеко? Или в этом будет тепло отцовское? Я понимаю, что он отец, но зачем деньги? Это совесть? Да, мне очень нужны были деньги, но я их не брал. Я выходил, шел и думал: «Черт! Почему я их не взял?» Иду и думаю: «Вот мне нужны же деньги, щас бы купил себе чего‐нибудь. Что же я их не взял?!» И каждый раз, когда снова приходил и отец пытался всучить деньги, я не брал. Все время отказывался. Но как только выходишь, ты тут же понимаешь, как они нужны. Но вот как‐то не бралось…

Меня не только папа не понимал. Меня и мама не понимала. Меня никто не понимал. Я изрисовал всю свою комнату, где тогда вместе с младшим братом жил. Гуашью от потолка до стен. Я любил рисовать. Мне хотелось, чтобы все было не так, как у всех. Там в комнате до сих пор все это осталось. Солнце большое… Я рисую плохо, потому что не умею. Рисую, что получается. Поэтому у меня все было в каких‐то разводах, все залито краской. Абстракция сплошная. Все очень ярко. Красное, зеленое, синее, черное, желтое. Все, какие были краски, все использовал. Коричневую, фиолетовую. «Весна», «Ледоколы уплывают, океаны остаются», «Не ходите, дети, в Африку гулять»… Картины больного воображения Романа Виталича.

Мама нормально к этим настенным художествам относилась. Лишь бы только наркотики не употреблял и не убили бы. Время такое было, опасное. Мальчик рисует на стенах – молодец. А что? Не ворует же. Брату пофиг было, что я все стены изрисовал. Он же маленький тогда был. Может, ему и обидно было, что ему самому нельзя на стенах рисовать. Не знаю. Я сначала нарисовал на стене солнце, а потом еще стены и потолок изрисовал. Встал на стул и изрисовал. У меня как‐то от этого солнца все пошло, пошло, как‐то растянулось на всю комнату, расползлось мое творчество.

Я для себя это делал, а перед кем хвастаться? Друзья придут, посмотрят: «О, чё ты наделал‐то!» Просто было интересно все это делать. Так кайфово – кисточкой мазать, какие‐то узоры выдумывать. Сначала я нашел банку с гуашью и решил попробовать. Стены были заштукатурены, но еще без обоев. Я решил на них нарисовать чего‐нибудь – все равно можно будет обоями заклеить. Потом кончилась краска, я пошел, купил еще и продолжил. Поучиться рисовать желание у меня возникало. Пробовал портреты, фигуру человека, но ничего не получалось. А Лёха из Мариуполя очень хорошо рисовал, у него дар был. Ручкой, карандашом, краской – чем угодно рисовал. А у меня не получалось. Конечно, было обидно – смотри, он рисует хорошо, а нигде не учился. А я не умею. Зато я на гитаре играл лучше, чем он…

Лёха очень часто приезжал ко мне. Расскажу, как мы с ним строили. Собрался я пристройкой к дому заняться, как вдруг приезжает Лёха. Я говорю: «Лёха, давай помогай!» – «Давай!» Но мы же старинные друзья, с полуслова понимаем друг друга. «Давай сначала чуть-чуть отметим твой приезд!» – говорю. Сели обедать, мама говорит: «Ну вот, собрались, опять пить будете?» А мама очень спокойно ко всему относилась, по-доброму. Мы выпили, и нас, естественно, повело. Потянуло на подвиги и великие дела.

Мы строили пристройку не из кирпича, а из шлакоблоков. Это такой большой серый кирпич с дырками. И у меня уже стены было выведено где‐то метр семьдесят, нужно было выше строить. Один я не справлялся, тяжело. И тут Лёха пригодился. Говорю: «Лёха, ты вовремя! Щас мы с тобой все тут достроим в два счета!» И мы начинаем. Давай! Неси раствор! Давай, шуруй! Подавай кирпич! Подаю!!!… И мы выстроили рядов пять… Но очень криво… У нас, конечно, был уровень, по которому мерить, отвес, все дела строительные. Но как‐то нас так покосило, что стена получилась выпуклой. Мама в шоке: «Что вы мне тут понастроили, алкоголики!» Я говорю: «Мама, я все щас исправлю, я все штукатуркой выровняю. Я ж строитель!» В общем, так стена выпуклой и осталась. Зато мы с Лёхой справились буквально за один вечер!

А еще я круто умел готовить! Девушки приходят и уходят, а кушать хочется всегда. Я не парился абсолютно, если девушка не умела. Даже в некотором роде это было прикольно. «Как, ты не умеешь готовить борщ?» Брал кастрюлю и варил сам. «Видишь, ничего сложного. Вот рыба, фаршированная гречкой, – это сложно. Чуть-чуть сложнее, но тоже ерунда!» Я, допустим, не пеку. Не умею. Я еду делаю. А кондитерствовать – это не мое. Абсолютно. Вареники леплю, а так чтобы торт какой‐то сложный забодяжить – это не ко мне.

Готовить я учился лет с пятнадцати. Не то чтобы мне интересно было, но мама на работе, а кушать хочется. Мама говорит: «Борщ в холодильнике. Картошку пожаришь, не маленький». Ну и так потихонечку. Сначала картошку почистишь, пожаришь. Потом чувствуешь, что не как у мамы, говно какое‐то. Мама приезжает, жарит картошку, и становится интересно:

– Мама, как ты готовишь картошку? Я чё‐то жарил, у меня невкусно.

– А как ты жарил?

А сам смотрю – у нее даже порезана картошка не так.

– А как ты так режешь?

– Ну смотри: берешь картофелину, и так, так…

– А! Понятно!

Второй раз попробовал – вроде лучше. А сколько масла? Когда солить: до или после? Так, потихонечку. Потом борщ. «Рома, иди помоги почисть картошку». Чищу картошку, а сам смотрю, что она делает. Зажарку, потом бульон какой‐то, капусту… Весь процесс виден, и ты просто смотришь и учишься. Раз в неделю ты видишь, как мама готовит борщ. Ну и все. Потом то же самое делаешь, когда никого нет. А вообще, создавать что‐то новое, готовое к употреблению было очень интересно для меня тогда. Да и сейчас. В строительное я пошел тоже из-за этого. Интересно было, как из чего‐то получается что‐то, чем люди потом пользуются. Или автослесарем – то же самое: ты берешь сломанную вещь, чинишь или меняешь какие‐то детали. Интересно было что‐то делать своими руками.

Да и с музыкой все по такому же принципу. Было интересно придумать что‐то свое. Потихонечку. Я сначала много чужих песен перепел, только потом понял, как строится все. То есть это сейчас я говорю, что песни могут строиться из чего‐то. А тогда я не понимал, я просто знал, что это так и так, припев, куплет. Начал замечать, что много песен однотипных, построенных по общему принципу, а по какому, понять тогда не мог. Видел, что за этим аккордом будет вот этот, а потом вот тот, потому что это определенный стиль. Я понимал, что такое мажор, минор. Ну и так потихонечку из того, что я переслушал много песен, уже мог определить. Песня играет, а я мог назвать аккорды.

Мне нравилось носить совершенно разные вещи, менять стиль. Пиджаки, спортивный костюм «Адидас». Были у меня штаны, которые я придумал сам: сделал эскиз, где и сколько карманов, нашел материал – вельвет. Мне девушка одна шила, она училась на швею. Раскроила, прострочила, примерки делала. Сам я переделывал много вещей, начиная с каких‐то маек, заканчивая куртками. Вещей было мало в продаже нормальных, магазинов фирменных не было. Был обычный вещевой рынок, где продавались спортивные костюмы, брюки черные классические, джинсы «Левис» турецкого производства. Ничего такого мне носить не хотелось, поэтому приходилось самому что‐то выдумывать.

Лучшим другом в этом деле был секонд-хенд. У нас в городе их было два – один очень хороший, там вещи были дебильные-предебильные! Я такие люблю. Например, жилетки прикольные, рубашки, майки со странными надписями, интересными рисунками. Вытертые кожаные пиджаки. У меня была майка совершенно дикого цвета. Я сам делал: брал обычную футболку и размазывал по ней хлорный отбеливатель с помощью кисточки или брызгалки. Она получалась в разводах, даже буквы можно было так писать. Безрукавка с изображением инь и ян. Была еще у меня очень смешная розовая майка, на ней нарисованы два оленя из какого‐то мультика, которые что‐то друг другу говорят. Из хенда же был и берет, рубаха с какими‐то рукавами, как у принца. Апаш называется. С воротником стоячим, с завязочками. Был у меня подаренный кем‐то самодельный ремешок из военной бляхи, чуть ли не зоновский. Весь в клепках каких‐то, рисунках.

Нет, я каким‐то модником в компании не считался. Но ведь одежда – это еще одна возможность выразить себя. Каждый одевался так, как хотел и мог. Была мода на вещи, которые продаются на рынке. Что привозили из Турции челноки, то и было. Все заражались этим. Одно время были модны черные куртки из легкого, слегка прорезиненного материала, который блестел. Все ходили в этих куртках. А до этого – свитера с вышивками. Орел какой‐нибудь – вьетнамские дела. Есть же мода провинциальная, которая никакого отношения к столичной, а уж тем более мировой не имеет. Какая‐то полутурецкая-полународная, она живет по своим законам. Если привозят на рынок какой‐то товар, то волей-неволей его начинают все носить, он начинает нравиться. «Ой, наверное, это все сейчас носят». И все покупают. Рубашки с воротничком-стоечкой. Куртки дутые. Кроссовки и спортивные штаны – обязательно. Они тоже менялись: одно время было модно, чтобы по бокам на клепках могли расстегиваться. Короче, что привозилось в город, то и модно.

А еще было модно сережку в ухе носить. Даже я проколол, когда на ПМК еще жил. Мне как раз Наташа, девушка Ивана, пробивала ухо. С какой‐то подругой. Помню, они мне долго терли одеколоном ухо, чтобы не чувствовать боли. И иглой пробили. Был жуткий треск – хрясь! Вставили серебряную с крестиком сережку. Она вскоре загноилась, мне было лень ее вертеть туда-сюда и одеколоном смачивать. Я два дня поделал все это, потом подумал: да ну ее! И она у меня заросла моментально. А так все ребята вокруг ходили с сережкой, обязательно в левом ухе. Я помню, это было очень всем важно: если в левом – нормальный пацан.