Пожалуй, стоит начать с наших гастролей осени 2015 года. Уже тогда в моей голове были мысли, что что‐то идет не так. Это «не так» проявлялось больше в отношении музыкантов к работе. Больше всех меня беспокоил Максим Леонов. Нервно и судорожно находиться в коллективе, где кто‐то начинает как бы сходить с ума. Выражалось это в таком слегка старческом слабоумии: его раздражало все. Например, свет на сцене.

Максу было нельзя мигать на концерте, везде должен был быть ровный свет. Мы поменяли светотехника, но лучше не стало. После каждого концерта заходил разговор о комфорте больше для Макса, потому что ни у кого таких проблем не было. А если и были, то незначительные. И тогда появилась мысль сделать свет, который будет прописан в специальной программе под каждую песню. До того мы работали в ручном режиме освещения, это было не всегда удобно, потому что в разных городах разная техническая оснащенность площадок. Мы перешли на новый свет, стало гораздо комфортнее. Но не Максу.

Было несколько стремных концертов, когда все выходили и просто отбывали свое время на сцене. Я это все видел. Зимой, когда мы заканчивали работу над альбомом, шло его сведение и готовился свет для презентации, мы собрались здесь, на студии, и я всем объявил: дальше так работать нельзя.

Практику проведения собраний мы ввели год назад для того, чтобы можно было обсуждать и решать какие‐то проблемы, вопросы. Но все эти собрания были больше для меня и для директора группы. Все приходили на них как на какую‐то группу продленного дня. И никто ничего не говорил. Вообще безынициативно. И я тогда, по прошествии тех ну совсем никаких концертов, сказал ребятам, что надо что‐то с этим делать. Никакой реакции не последовало. Кто‐то опять затянул старую песню про свет… Но было понятно, что дело не в свете, а в самом отношении к работе.

И вот состоялось то решающее собрание. На нем я озвучил, что нельзя пить перед концертом. Это правило уже давно нарушалось, и мы с директором отчаялись общаться с музыкантами вежливо. Я человек достаточно мягкий, я не могу сказать этим дядям: так, чуваки, хватит, трали-вали… Но в какой‐то момент мне пришлось, потому что ситуация была уже на грани.

У нас разные были периоды. Когда мы только отделались от Козина и стали независимой группой со своим директором, нам стало полегче дышать, мы начали оформляться в самостоятельную единицу, не зависящую вообще ни от кого. Мы приняли решение поднять всем зарплаты, потому что, будучи справедливыми людьми, хотели, чтобы все было справедливо. Но… Это никому не нужно. Потому что твою справедливость воспринимают за слабость, и тебя начинают использовать.

На том решающем собрании я сказал: «Я буду обновляться до нуля. Вы думайте, хотите ли вы играть в этой группе на таких условиях». Никакой особой ответной реакции не последовало. Никто толком ничего не сказал. Но я видел, что они были ошарашены, когда я сказал, что хочу обнулиться и перейти со всеми на новый способ общения. Мы договорились, что доигрываем до «Алых парусов» 25 июня в Питере вне зависимости от того, уходят они или остаются, а дальше они принимают решение. Я им еще раз подтвердил: у вас приоритет – если захотите работать по новому договору в коллективе, вы будете работать. Мы даже не открывали кастинг – незачем, мне нужно было сначала получить ответ от них.

Прошел месяц. Мы назначили собрание по поводу новой системы, может, у кого‐то появились дополнения к договору, что‐то в нем не устраивает. Обсудить суммы ставок и так далее. Мы все собрались на студии.

– Ну что, договор почитали? Что скажете?

– Нас не устраивает договор.

– А что конкретно не устраивает?

– Это договор для людей с улицы. А мы что, люди с улицы?

Любчик там что‐то высчитал: «Я вот получал столько‐то денег, а при новых условиях неизвестно, сколько буду получать, выходит – меньше». То есть они даже не поняли, что вопрос так не стоит: будешь ты меньше или больше зарабатывать. Вопрос заключался в том, будешь ли ты вообще работать в группе или нет. И они хором вчетвером говорят «нет».

Я беру со стола договор: «А что конкретно не устраивает? Может, поговорим?» – «Нет». Ну нет – значит, нет. Пауза, все сидят, молчат. Я стою и думаю: вот это да, не ожидал, что все. Легкое шоковое состояние в тишине. Директор их как будто бы вытягивает: «Ребят, ну давайте говорить, обсуждать, искать компромиссы». Но в ответ тишина. Никто не знает, что говорить, за что зацепиться.

Я говорю: «Если вы решили, хорошо, пусть будет так». И они тут же встают и уходят все вчетвером. Директор тоже уходит из офиса через какое‐то время и встречает их у ларька, где они стоят и пьют пиво, вместо того чтобы говорить с нами. Наверное, они стояли там, думая: вот так мы их круто нагнули, все ушли, Рома стопудово щас сломается и нам лучше условия предоставит. Это был саботаж, непонятно кем организованный. Из всей группы новый контракт принял только Слава Зарубов, который любит «Зверей» и любит свою работу гораздо больше, чем деньги и дележки. Слава был готов меняться, брать себя в руки и начинать в старой группе с чистого листа. И я ему за это благодарен.

Последний наш концерт в таком составе был 18 июня 2016 года в Зеленом театре. На сцене я чувствовал себя очень угрюмо… не то что угрюмо, а странно. Сильный ливень начался еще до концерта. Я переживал за все: ну как же так, почему такая непруха? Почему чертов дождь именно в этот день? Ведь завтра же стопудово его не будет. Я надеялся, нас пронесет, но не пронесло, и мы попали в самый угар, отхватили по полной. Я стоял и думал: вот люди бедные, мокрые, как бы все не сгорело окончательно, как бы не отрубился звук. А что там по картинке у операторов выходит? Люди все с зонтами, пакетами, картинки хорошей не будет, наверное. В общем, в голове у меня первую половину концерта была одна мысль: ну не повезло! Поэтому я был достаточно скован и сдержан, пребывал в стрессовом состоянии.

Но потом стало меньше лить, люди закрыли зонты и начали скакать, особенно наш фан-клуб, который стоял справа от меня, если смотреть на сцену. Это меня как‐то воодушевило, и стало веселее. И в конце концов я понял: если случилось все так, то надо радоваться, что хотя бы так. Люди, вон, радуются, что ж ты не радуешься? И я тоже начал радоваться происходящему. Меня чуть-чуть попустило, смотрю, все вроде бы работает, лампочки горят, люди поют. Значит, все нормально, надо расслабиться и получать удовольствие вместе со всеми.

Это наш второй концерт в Зеленом театре. В прошлом году, примерно в это же время, мы сделали первый, тогда людям понравилось, и мы решили повторить, только с большим масштабом в плане света, звука и подготовки в целом. Готовились все потихонечку. Не сказать чтобы прямо угорали – умирали. В принципе, как было запланировано, так и получилось, не считая того, что концерт был украшен дождем. Мы успели отчекаться до его начала. А потом ливануло очень сильно.

Дождь шел очень долго, из-за него мы никак не могли начать. Было непонятно, что делать: вода заливала приборы, инструменты. А закончить выступление мы должны были не позднее 10:20 вечера. Оттягивание начала концерта по причине осадков – это нормально, но возникала другая проблема: если мы будем ждать окончания дождя, то можем и не начать вовсе. Поэтому было принято решение выходить на сцену и играть. Что будет, то будет.

Мы решили снимать этот концерт, потому что давно уже этого не делали. Зеленый театр – это открытая площадка, повеселее закрытой будет для съемки. Есть небо, которое меняется с приходом темноты. Поэтому я решил снимать здесь. Хотя я вообще любой московский концерт не понимаю. Ни на одном я не смог полностью расслабиться и чувствовать себя комфортно. В Питере у нас нет летних концертов, да и открытой площадки там нет. Ледовый, что ли, опять снимать зимой? Мы это уже делали в СКК в 2007-м. Закрытый зал – не очень. Дело не в самой площадке, все равно это всегда нервозная обстановка, когда ведется запись выступления, это отвлекает. Да бог с ней, со съемкой, к этому я более-менее привык. Просто сама публика в Москве очень разная, ведь приезжают люди из разных городов. И вообще, нет какой‐то единой, монолитной культуры города. Это видно на концертах. Хотя, может, мне так кажется?

Если говорить исходя из эффектности кадра, то под дождем все, конечно, красивее. Но некрасиво людям: холодно, мокро. И нам некомфортно, потому что все залито водой и непонятно, где и когда что‐то может сгореть, жбякнуть, ударить кого‐нибудь током. Подиум мокрый, бегать по нему нельзя, можно поскользнуться. Страшно мне не было. Было обидно. Мне‐то бояться нечего: у меня радиомикрофон, гитары на радиосистеме. А у ребят гитары на проводах. У них было больше риска. Когда выходишь, уже как‐то не до страха.

Стоя на сцене Зеленого театра, я отдавал себе отчет, что в таком виде это последний концерт «Зверей». Эмоций особенных от этого факта не испытывал. Я уже успокоился и во время выступления не думал об этом. В принципе, мне было уже все равно: я‐то с этим пожил какое‐то время, решение принято. Последний концерт с этими ребятами, ну и что? Последний для них. У меня впереди еще много концертов.