Мой творческий отпуск закончился. Мы с ребятами уехали в Питер и занялись записью нашего сборника на студии «Добролёт». Сначала хотели назвать его незамысловато – The Best, а потом за три недели до даты презентации альбома придумали: «Давайте как в номинации про лучшую рок-группу – „Звери“. Лучшие». Этот альбом не просто компиляция песен из разных альбомов. Мы выбрали 25 композиций и записали их в новом звучании, максимально приближенном к тому, как мы играем вживую на концертах. Здесь эффектов нет, мы все играем руками без добавления чего‐либо вроде электронных барабанов, синтезированных звуков и прочего. Обычно у нас они присутствуют: и шумы, и сложные цифровые заморочки, фильтры. Но для бэста все специально было сыграно с одним звуком.

Обложку оформляли мои друзья – художники Володя и Маша Семенские. Они занимались каллиграфией: вписывали тушью в квадрат слова, опускали бумагу в воду, тушь растекалась, лист доставали на просушку. И так много, много раз. А потом из вариантов тридцати удачных мы выбрали один самый лучший. У меня остался весь рабочий материал – целая кипа листов. На презентации мы их в рамочках дарили людям. Так что все эти размытия не на компьютере сделаны. На фотографиях внутри буклета – да, а на обложке вручную.

Красный цвет уже добавили потом, сначала у нас все было монохромное. У «Зверей» всегда присутствовало это цветовое сочетание – красно-бело-черное. Альбом «„Звери“. Лучшие» можно повесить на холодильник, в его обложку вшиты магниты – это была коллективная идея. Самым сложным было найти фабрику, где вручную согласятся вклеивать фрагмент пленки. Люди покупают этот альбом не только как сувенир, но и для использования по прямому назначению – послушать, не все ведь знают, что появились какие‐то новые варианты песен, другой звук. Несмотря на то что все можно послушать онлайн, все равно есть какая‐то магия от физического носителя – тактильно ощутить альбом очень приятно. Вещь! Нам было важно, чтобы эту пластинку можно было почитать, пощупать, прикоснуться, положить на полочку. Ну или на холодильник повесить.

«Звери» – зрелая, популярная группа, в которую пришли профессиональные музыканты, знающие свое дело, играющие не хуже предшественников. Если прежним составом мы больше брали задором, тин-роком – когда Кирилл больше прыгал за клавишами, нежели на них играл, – то с приходом Лёши Любчика и Славы Зарубова стали, скажем так, взрослее. Кстати, Лёшу нам посоветовал себе на замену Костя Лабецкий: он вернулся домой в Новосибирск, исполнил свою мечту – стал летчиком малой авиации. А Слава Зарубов на тот момент поиграл с «7Б», с Марой. Он нам понравился, и мы его забрали себе вместо Кирилла. Тот после ухода занялся тем, чем и без нас занимался, он же диджей.

Мы выросли, подзакоптились, остепенились. Качало нас мощно и в этом составе тоже. Постепенно начался уход от алкоголя, плавный, но не полный отказ от него или ограничение по состоянию здоровья. Просто нам стало понятно, что надо притормозить, потому что шатало жестоко, головы срывало. Лёха Любчик, когда выпивал, переставал себя контролировать, поэтому он перестал пить совсем. У него оказалась сильная воля.

Я в коллективе и автор, и исполнитель, и инвестор, и работодатель. Получается, что я – главный. Это негласно, просто понятно всем. Уже исходя из этого, все как‐то адаптируются и принимают некие правила совместной работы. Например, на концерте мы всегда трезвые. Выпить можете, но напиваться нельзя. После концерта что угодно. Иначе это же подстава: мы все выходим работать, а тут такое здрасьте! Это правило для нас святое. Даже если, допустим, один выпил чуть-чуть, а другой это заметил, то не молчит, высказывает ему: «Ты в следующий раз поаккуратнее, эта херня никому не нужна». У нас такое невозможно, чтобы кто‐то нажрался, его унесли, а техник подменил.

У музыкантов особый склад ума, поэтому понять их очень сложно. Большинство считают, что их инструмент самый нужный и чем больше нот они сыграют, тем круче. Это первый признак музыканта. Некоторые музыканты хотят занять собой все пространство, кто‐то знает, что может сыграть миллиард нот в секунду и делает это, а кто‐то понимает, что он это может, но в данный момент это не требуется, в этой песне их нужно всего лишь пять. Кто‐то понимает, а кому‐то говорят. Мы только сейчас приходим к какому‐то общению, которое должно быть в коллективе. Мне бы хотелось, чтобы группа жила внутри, это очень важно для творчества.

Чужие стихи я беру только для того, чтобы свое разбавить. Когда все смешивалось в кучу – Бондарев, я и Полиенко, – было интересно, много красок, как насыщенный коктейль. А когда пишу только я, получается некий чистый напиток. У Полиенко своеобразный текстовой слог. Странновато-задиристый, смелый, задорный, панк-рокерский, озорной. Я тоже озорной, но меня больше тянет в бытовую романтику. Когда выпью, я озорной. А что такое озорной? Это человек, который любит веселиться и делать людям приятное.

Я не завидую, я радуюсь удаче. «Клятвы» – какой красивый текст, особенно второй куплет: «…и быть прозрачной во всех секундочках любви. И обещаньях». Фантастика – написать такое. Молодец, конечно, Валера, завидую, но по-доброму. Мне вообще непонятно, как можно конкурировать с кем‐то, если ты цельный человек со своей вселенной. Можно только порадоваться какой‐то строчке интересной, которая хорошо вписалась, соответствует моему внутреннему миру. Это круто, это радость, а не зависть. В музыке, может быть, какая‐то белая зависть посещает, но не в поэзии. А если кто‐то завидует мне, значит, все хорошо у меня. Но я от таких людей стараюсь держаться подальше. К сожалению, иногда только со временем можешь разглядеть подобное в человеке. Зачем с таким общаться? Так и до убийства недалеко. Как Моцарт и Сальери! Мне аж страшно стало – чтобы я общался с человеком, который завидует мне! Бежать надо от него, бежать, бежать скорее! Зависть – страшная вещь.

В альбоме «Один на один», кроме Валериных и моих текстов, есть, конечно, и Вити Бондарева. Он постоянно пишет и присылает мне стихи, я что‐то выбираю. Если что‐то дергает, цепляет, я из этого текста начинаю делать что‐то свое. Обычно он присылает текст по имейлу. Если я молчу и не отвечаю, значит, нет. Если у меня сразу же не происходит обратной реакции, то ничего не получится, не сработает. Разумеется, это вовсе не значит, что я считаю стихотворение плохим и оно мне не нравится само по себе. Просто не годится для песни. Дело в том, что стихотворения Витя пишет куда более складно, чем тексты. Иногда он мне присылает не стихи, а тексты. Это его видение песен. Он думает: вот на этот текст Рома может написать хорошую музыку и будет хит. А это неправильный подход, поэтому на большую часть присланных Витей текстов я никак не реагирую, не цепляет. А цепляет, когда он присылает поэзию. Но как только он заходит на мою территорию, тут же становится посредственным и неинтересным. Удивительная вещь, правда?

Песни «Зверей» всегда были искренними, может, в начале более простыми и односложными, без слоев, в чем нас упрекали тогда. Но не без глубины – она заключается только в искренности. Бондарев гораздо спокойнее относится к тому, как я переделываю его тексты под себя. Это и есть творческий процесс: ты берешь текст и отсекаешь лишнее – так скульптор высекает новую статую из чужого изваяния. Поэт мне принес медведя, а я сделал из него косулю.

Сам для себя ты гораздо лучше чувствуешь, чем кто бы то ни было. Даже самый близкий человек никогда не будет тебя понимать так же хорошо, как ты себя сам. Я иногда смотрю на свои старые песни и обалдеваю – как это все писалось? Я анализирую некоторые из них сейчас, думаю, как красиво! Это как же надо было свободно и открыто мыслить, быть ничем не зажатым. Вот летит рифма, я ее ловлю и засовываю в свой голодный желудок. Но она там не умирает, живет. Вот она вылетела изо рта и полетела дальше вместе с песней…

В Таганроге у нас был литературный «Клуб-96», я там не читал стихи, но пел и знакомился с поэзией. И вот спустя годы мы решили делать «Стихи на салфетке» – формат литературного вечера. Камерный такой формат. Читает Витя, читаю я, иногда я пою, а Слава Зарубов играет на клавишах. Позднее мы выложили видео на одну из песен, «Смена караула», в нашем паблике в «ВК» с соответствующим предупреждением – я просил людей не шэрить ее самостоятельно. В этой песне есть мат, а я в целом против мата со сцены: некрасиво и необоснованно ругаться во время концерта. Но в этой песне я абсолютно искренне пою, и эти слова в припеве там не звучат как матерщина.

Многие люди решили, что эта песня про службу в армии, но это очень поверхностное заключение. Я вижу в этом тексте одиночество творческой личности. Я и есть этот солдат. Он застрял один на посту своем. И ни горя, ни страха не осталось. Смены караула не предвидится. Тебя никто не заменит. А где‐то есть на свете звезды мюзик-холла… Это не вразрез. Это часть меня, и она очень печальна сама по себе, печальна и безысходна. Жить и петь людям об этом мне не очень хочется. Мне бы хотелось видеть в зале людей, которым я помогаю. Чтобы они от моих песен становились лучше, добрее. Чтобы они светлели. В этом назначение музыки. И такое творчество делает их светлее тоже, но, если я ударюсь в «Смену караула», в эту творческую безысходку одиночества, будет меньше пользы от моей работы.

В рамках «Стихов на салфетке» я могу показать, чем еще я живу, какая еще есть во мне сторона, которую вы не знаете. Не потому что я ее скрываю, а потому что особо она никого не волнует. Это никому не надо. Об этом‐то и песня: на фиг никому не нужен этот солдат, на посту стоящий. Я не хочу находиться в состоянии, в котором я ною со смурью своей – пожалейте меня, посочувствуйте. Типа смотрите, какой мир жестокий. Но иногда оно меня посещает.

А после «Стихов на салфетке» в Питере я подрался. Мы гуляли с Витей и Митей (мой товарищ петербургский и друг детства Марины), я просился в бар гостиницы «Европа», но нас не пускали, и мы пошли на Думскую. Зацепились с кем‐то языками, и в результате я получил в пятак. Потом парень, с которым мы поцапались, написал в соцсети, что подрался с Ромой Зверем. Так родился второй куплет песни «Я молодец».

Вообще‐то, с годами мне все больше и больше становится плевать на многое, что раньше меня раздражало. На хамство мне плевать уже, я спокоен. Я чаще мирюсь с несовершенством этого мира, понимая, что некоторые вещи неизбежны, один в поле не воин и лучше поберечь силы для хороших и добрых дел, чем распылять желчь и бороться с этими неуловимыми мельницами. Но иногда бывает, находит. Негативная энергия должна выходить, вот она и вышла в виде легкого кулачного боя. Дали в пятак, утром болел нос. Ничего в этом нет постыдного. Небольшая драка, сам ведь виноват, правильно? Как на том советском плакате лозунг: «Выпил, ругался, сломал деревцо – стыдно смотреть людям в лицо!» Утром мне тоже было стыдновато: видать, голова у меня отключилась, и я зажег. А когда мне написали в интернете эти «бойцы», мне стало уже смешно. Один чувак прислал фотку, на которой со мной обнимается: «Извини, чувак, не признал!» А другой у себя написал: «Я вчера пиздился с Ромой Зверем!» У людей остались эмоции, они этот эпизод запомнят на всю жизнь.

А с Сашей Войтинским мы не расставались, просто не общались несколько лет. Он ушел в кино, я остался в музыке. Мы изредка встречались, даже обсуждали какие‐то сценарии для клипов «Зверей». Саша говорил: «Да-да-да, надо снимать», но занимался в конце концов своим кино. На «Клятвах» мы снова сошлись. Ему реально казалось, что я не нуждаюсь в его помощи: если Рома учится на режиссера, значит, он сам будет все снимать и поддержка ему уже не нужна. А я просто не мог решиться снимать один, мне с Войтинским спокойней работать. Я боюсь этой режиссуры, у меня все еще есть эта неуверенность: правильно я делаю или нет? Мне все время кажется: а вдруг оператор лучше меня представляет себе картинку? А что, если сценарий недокручен? Остаются опасения, что кто‐то понимает, как надо воплощать замысел, лучше меня. На самом деле я все хорошо понимаю. Просто до недавнего времени я не был готов всю ответственность взять на себя. А вот с Сашей снова поработал и понял: можно и надо брать. Я готов.

Когда Саша ушел окончательно в кино и был занят своей новой работой, а я отказался от прежней музыки и решил заняться другим, наши пути разошлись. Он не понимал, зачем я отдаляюсь от того, что приносит деньги. Мы изредка встречались. «О, как много фотоаппаратов у тебя! Картины? Увлекаешься живописью, значит… – Он как бы посмеивался чуть-чуть. – Ты теперь совсем ушел в искусство». Он почему‐то так ревностно относился к тому, чем я стал заниматься, к тому, что мне действительно было интересно в моем новом окружении.

– Зачем, чувак? Ведь все же есть. Пожалуйста, ходи в свои галереи, но что ты забросил музыку? Вот у тебя хорошая песня, давай ее раскрутим?

– Я хочу вот эту.

– Так она же не хитовая, ее никто не возьмет на радио.

– Мне плевать, я хочу, чтобы ее люди услышали. И на нее хочу снять клип.

– Да, я знаю, куда ты клонишь. Ты хочешь уйти от привычного, односложного.

– Саш, я экспериментирую. Тебе интересно снимать «Джунгли»? А мне интересно с художниками говорить о нонконформистах 80-х годов.

– Да ну тебя! Давай снимать клип!

И вот так мы «снимали» с Сашей клип лет шесть. В итоге ни одного, пока не случились «Клятвы». Когда Саша вернулся спустя столько лет, он сказал мне: «Как же я мог не замечать, что мы так разошлись, отдалились друг от друга? Я вообще забыл про вас». Какое счастье, что мы снова друг о друге вспомнили и снова можем говорить, говорить.

На тот момент, когда Саша еще не вернулся, а нам надо было снимать клип на «Клятвы», мы начали поиск профессионалов, которые могли бы со мной работать в команде. Одному страшно, неуверенно, да и просто невозможно. Ты можешь сам выполнять роль сценариста и иногда с позиции оператора вносить свой вклад, так как ты придумываешь и видишь картинку в своей голове: какой свет должен быть, цвет, объем, состояние. Но слишком многое зависит от команды, которая должна тебя понимать.

Мы стали интересоваться у знакомых, у нас было несколько кандидатов. Было непросто – специалистов у нас мало, и они при деле. В итоге моим вторым режиссером стала Надя Илюкевич, которая работала какое‐то время у Германики на проекте. Надя достаточно долго работает в кино и в принципе знает всех, начиная с режиссеров и операторов, заканчивая визажистами и реквизиторами, она могла меня сориентировать. Плюс она оказалась близким мне по духу, по своему устройству человеком, по своему отношению к разным вещам – к работе, к дружбе и так далее. Нам повезло, что мы с ней сошлись, но это естественно, ведь люди притягивают себе подобных, находят тех, с кем они могут жить, общаться.

В кино есть такая интересная вещь: там каждый отвечает только за свой участок работы и больше ничего другого никогда не делает. Это очень киношное явление, с которым я столкнулся, знакомясь с этим миром. У них все очень жестко – обед по расписанию. У операторов есть своя гильдия, свой профсоюз, и они не могут работать за деньги меньше минимальной ставки… А Надя больше, чем второй режиссер: она живет кино и верит в людей. А еще она очень трудолюбива. Она не понтуется, а работает. Она смогла собрать такую команду, которая могла воплотить определенный замысел.