Однажды я смотрел канал «Культура». В новостях был сюжет о выставке молодых художников, очень талантливых. Там был анонс, где пройдет эта выставка, в которой принимал участие в том числе и молодой художник Владимир Семенский. Показали несколько его работ. Прикольная живопись, необычная. Такие крупные мазки. Не то что классика академическая – Шишкин, Левитан. Все умеют рисовать натюрморты с цветочками. Каждый второй из тех, кто умеет рисовать, может так же. Для этого не нужно никаких уникальных способностей – все равно что рисовать по клеточкам. А здесь я увидел что‐то необычное.

Я запомнил фамилию и вбил в поиск на «Яндексе», нашел несколько работ этого художника. Мне очень понравилось. Думаю, как же мне с ним познакомиться? Что же мне, письмо написать: «Здравствуйте, я Рома Зверь, мне нравятся ваши работы»? И что? Глупо. Но других‐то вариантов нет. Я нашел сайт, где был электронный адрес для обратной связи, причем не с самим Володей, а с Машей Семенской, его женой. Она его антрепренер. Маша – тоже художник, но отвечает и за организационные вопросы. Потому что Володя оказался совсем уж таким творческим ребенком, далеким от прозаических вещей.

Все‐таки я решил написать. Раз мне понравилось, мало ли, может, человек захочет со мной встретиться? Мне хотелось посмотреть его работы живьем. А вдруг пригласит к себе в мастерскую? И я написал письмо на адрес Маши: «Здравствуйте, я увидел работы Володи в интернете. Мне они очень понравились. Было бы интересно их увидеть». И все, подпись «Рома Зверь». Ну ведь мне надо было хоть как‐то подписаться? За что‐то зацепиться, все‐таки имя иногда дает плюсы и привилегии, которых нет у других людей. А известное лицо работает. Бывает хорошо, а бывает и плохо. Но в этом случае оно сработало удачно.

Дней через пять я получил ответ в два предложения: «Здравствуйте, Рома! Мне очень приятно, что вам нравятся мои работы». Всё. И всё?! Я думаю, вот блин, так грубо отшили! Не хотят меня пускать в искусство! Но через неделю я получил второе письмо от Володи, в котором он пригласил меня на свою выставку. Я ответил: «Спасибо, конечно, приду!» Я пришел на выставку, и мы познакомились.

Конечно, они там были все ошарашены. Этот мир художников – он простой, маленький. Он вообще о другом. А тут пришла звезда из телевизора, которая стадионы собирает: «Вы Володя? А я Роман». – «Очень приятно. Вот мои работы, смотрите». Я не думал, что они такие большие. Володины работы огромные. У тех нескольких картин, фотографии которых я нашел в интернете, не был указан реальный размер. А там полотна были просто гигантские – два на три метра! Они меня поразили. Такой масштаб, такие мазки! Не вот эти – пикселями и точечками выписанные лепесточки. Тут я увидел, точнее, представил себе размер кисти. Такой масштаб! Вблизи это выглядит как хаос, мазня. Отходишь – картина, произведение. Цвет, тень, фактура… потрясающе!

После открытия выставки Володя пригласил меня: «Мы хотим отметить, собираемся к нашему товарищу-художнику в мастерскую. Если хочешь, присоединяйся». Еще бы, хочу! А я же взял с собой «Хассельблад». Можно в мастерской поснимать? Мне разрешили, я достал камеру, и все такие: «О-о-о-о-о-о-о-о!» И тут я подумал: вот родные люди! Они меня понимают! Они хоть и не фотографы, но знают, что это крутая вещь, не какой‐то там «Никон» с «Кэноном», а настоящая аналоговая камера. Врубаются! Меня это, конечно, подкупило. Вот они, люди искусства, и я среди них. Не то чтобы я там тихо сидел в уголочке.

Володе не очень нравилось сниматься, но он позволил мне поснимать картины, я сделал несколько кадров. Мы пообщались. Но общение было довольно скованным. Володя привел Рому Зверя! Как он вообще попал сюда?! Такой вопрос читался на лицах художников. Что он здесь делает? Ему же надо в телевизоре петь… Таким образом я познакомился со многими художниками и с живописью вообще. Советской, постсоветской. Это ведь такая цепочка: начинаешь с одного, продолжаешь другим, все потом смешивается и лепится одно к другому. Раз тебе интересно, ты в это погружаешься.

Володя подарил мне буклет выставки, одна из картин в нем называлась «Вакханка», и она мне очень понравилась. Я спросил, можно ли ее посмотреть живьем, на что Володя мне ответил:

– «Вакханка»? Так я продал ее уже.

Тут меня осенило: а что, тут еще и покупать можно? Картины можно покупать?!

– И ты их продаешь?!

– Конечно! Я же художник, я продаю свои картины, я на это живу. Я же больше ничего другого не умею делать, только рисовать. Это мой хлеб.

Потом мы еще встречались, ходили вместе уже на выставку его жены Маши Семенской. Я познакомился с другими художниками, с людьми, которые около художников тусят, – искусствоведы, меценаты, галерейщики. «Реджина», Крокин. Сам господин Крокин… Частично тусу художественную, какой‐то ее пласт, я узнал. Я туда зашел, и мне было интересно. С Володей мы стали друзьями. Мы часто беседовали об искусстве, о том, как художники делают что‐то новое, как они общаются, как переваривают информацию, во что она превращается. Он интересовался, как это происходит в музыке.

– А вы, музыканты, встречаетесь? Обмениваетесь идеями?

– Нет.

– Правда?

– Может, кто‐то встречается на «Золотом граммофоне».

Они обнимутся, чмокнутся, поделятся контактами нужных людей. Эта золотограммофонская туса так живет. Они же живут не за счет гастрольного кассового заработка, а за счет связей. Туса, связи, мы свои. Мы друг дружке помогаем. А в рок-музыке нет такого понятия, как помощь. Дружат просто личность с личностью и всё.

И вот мы с Володей часто общались на тему искусства, каким оно должно быть и где общее между изобразительным искусством и музыкой, фотографией, поэзией. Где общий знаменатель? Почему эта картина крутая и эта песня тоже, а та картина никакая и песня так себе. Мы искали эти точки, общий смысл. И мы, конечно, его нашли. И достаточно быстро. Оказалось, все просто: это искренность. Я и раньше, может, подсознательно это чувствовал. И Володя знал тоже, просто с музыкой не был связан. Мы сошлись на одном и том же: самое главное в искусстве – это искренность и открытость. Надо раздеваться. Это самое сложное – оголиться и показать себя, какой ты есть. Не прикрываться какой‐то формой, а быть искренним. Потому что именно искренность всегда работает в любом виде искусства.

А еще мы вместе рисовали. Когда я в первый раз приехал в гости к Семенским, они предложили:

– Давай порисуем вместе.

– Но я не умею рисовать.

– То, что у тебя нет академического образования, – это ничего не значит. Рисовать умеют все. Просто все думают, что художник – тот, кто учился, а на самом деле это не так.

И я начал рисовать. Сначала это была какая‐то мазня. Мы рисовали вместе. Володя говорил: «Ты начинаешь, я заканчиваю». Так и рисовали. И когда я делал первые штрихи, он поглядывал на Машу, Маша на него, и они оценивали, чем я отличаюсь, насколько экспрессивно я рисую, кто я: минималист, реалист, наивнист. Им было интересно, как я провожу линию, рисую лицо, цветок, воду, небо… Это же тоже почерк. Если в песнях я такой, то и в живописи примерно тот же. Но это, конечно, совершенно иное занятие. Мне было интересно, и я начал этим потихонечку увлекаться.

Так как мы с Мариной часто проводили время в Париже, а она очень любит посещать музеи, у нас появился общий интерес. Она меня поддержала, практически заново открыла для меня театр, балет. Вот так я начал знакомиться с искусством мировым – что было, что есть сейчас. Кто главный, кто нет. Кто крут. Мне очень хотелось все это знать. Потому что я, видать, наелся массовой культуры, лицом которой я, собственно говоря, и был.

Я стал чувствовать, что новые увлечения влияют и на мое творчество. Я перестал писать простые песни. Голова моя начала по-другому работать, и я стал по-другому анализировать. Этот процесс стал чуть-чуть глубже. Мне хотелось подумать, поискать красоту во фразах, нотах, в их воспроизведении. Я стал слушать больше музыки. Раньше я слушал ее очень мало. Не было такой необходимости. Что писалось, то и писалось. У меня, наверное, есть какой‐то талант, я самоучка.

В мае мы играли акустическую программу во МХАТе Горького два вечера подряд. У всех акустика была, и у меня она должна быть. Рано или поздно все садятся за акустические инструменты. Это естественная потребность. Другое звучание песен. Есть такая культура. Нет такой культуры под бласт-бит электронных жестких бочек или баян сыграть концерт, а под акустику есть. Хотя баян у нас в этой программе присутствовал как акустический инструмент. Причем не электроаккордеон, а баян! С нами работал Рушан Аюпов, который, кстати, с Гариком Сукачёвым играет. Электробаян – это большая редкость. Великолепно звучит, круто.

Мы выбрали песни, которые нам с ребятами хотелось бы поиграть в акустике, и сделали для них новые аранжировки. Поэтому у нас появились струнные, дудки, баян, перкуссия и женские бэки. Такое у нас было звучание. Но смысл песен от этого глобально измениться никак не может. Меняется лишь подача. Ну а как это возможно? Это если ты сделал кавер с другой подачей, красками, из грустной песни сделал веселую или наоборот? Мы так не делали. У нас если веселая песня, мы ее и оставили веселой. Можно сыграть ее в другом стиле. Но нельзя делать из грустной песни веселую. Это глупость.

Вот, допустим, «Брюнетки и блондинки». Веселая? Можно сыграть как блатной шансон, но она все равно останется веселой, она не может быть грустной. Мы пересматривали аранжировки, но не коверкали смысл. «Дожди-пистолеты» такими и остались, только появилась другая эстетика. «Просто такая сильная любовь» забойная, но неожиданно хорошо легла в танго. Это стилизация. Но разве она стала грустной? Это кавер, переработка. Ироничная вариация. Песня не потеряла смысл. Хоть самую серьезную, самую грустную музыку напиши. Но когда ты поешь «выпускные кончатся минетом» – какая тут серьезка, о чем грустить? Хочешь, чтобы она стала другой? Поменяй слова! Мы лишь сделали на некоторые песни дружеские шаржи.

Аранжировками мы занимались вместе с ребятами на репетициях. Сначала определили, какие песни можно сыграть в акустике. Какие песни сыграть нельзя, но мы все же хотим. Глупо играть тех же «Брюнеток и блондинок» на акустике – ту-ду-ду-ду! Будет странно и смешно. Она же такая вся жужжащая. Тогда как? Сделать другую аранжировку. Сделали. Не пошло? Да вроде нет… Составили список, стали думать, какой инструмент больше подойдет к той или иной песне – струнные, духовые, баян, перкуссия. Потом уже встречались с приглашенными музыкантами и репетировали. Такой был процесс.

А после акустики, летом 2009 года, я ездил в Крым к друзьям-художникам на Фиолент. Такое словосочетание прекрасное – «друзья-художники», правда? Володя и Маша Семенские, Миша Новокщённый, Александр Воцмуш – там их целая деревня, поселение, бывшее садовое товарищество, которое называется «Муссон». Туда много приезжает людей из этой тусовки – галерейщики, художники, их друзья‐товарищи. Володя с Машей давно купили себе домик и летом там живут. Вот и меня пригласили:

– Приезжай в гости, отдохнешь, порисуем.

– А где я там жить буду?

– У нас есть соседка тетя Алла, она всегда сдает домик нашим друзьям.

И я поселился в этом домике у тети Аллы, дамы в возрасте. Не знаю, кто какие домики там снимал, но этот был типичный южный домик с удобствами на улице – деревянным туалетом. Тетя Алла устроила некую лаунж-зону за домом на участке с растущими фруктовыми деревьями, цветами. Там она сделала небольшой фонтанчик, выложенный голубой плиткой. Фонтанчик был с моторчиком – действительно водичка капает, электрический шнур в воде… Старое кресло под навесиком. А еще там была прекрасная ванная «комната» на улице среди деревьев, недалеко от туалета, к которой вела тропиночка. Старая ванна, бак с водой, умывальник, зеркало на дереве висит. Рядом с ванной кафелем выложено, а вокруг земля. Такая интересная жуть. Я даже это фотографировал.

Сам домик двухэтажный, но небольшой, с маленьким балкончиком. А соседом через забор у меня был Миша Новокщённый. Эти два участка расположены на краю скалы. Они стоят прямо над обрывом в море. Это, скажем так, первая линия. И с моего балкона открывался вид на море – красота неземная. Здорово, когда тебе ничто не загораживает панораму.

Утречком я заходил к Мише. Он собирался очень долго. Он все делает долго, такого склада человек – все забывает, теряет, он больше, чем другие, рассеян, где‐то в метафизике своей обитает. Это все знают и все улыбаются. И вот я заходил к Мише, и пока это все раскочегарится, я рассматривал его работы, инструменты. Надо же чем‐то себя занять в паузу – скучно ничего не делать.

Гитару я с собой не брал. А зачем она мне там? Я же рисовать туда ехал. У меня была установка: я еду в Крым к художникам, смотреть, как они живут и творят, а еще их фотографировать (взял с собой «Хассельблад», «Лейку» и цифровик). Собственно говоря, этим я там и занимался – привез потом много интересных фотографий.

В основном мы рисовали. А еще ходили на море, плавали с Мишей на Тигровый камень, где водятся мидии. В ластах и масках мы доплывали к этому месту – оно недалеко от берега, метрах в 200–250. Рвали этих мидий, потом дома я их чистил, готовил в вине по-нормандски. А Миша, не чистя, просто кидал на гриль – раскрывай и ешь.

Вечерами устраивали пленэры, писали с натуры. С моделей и предметов. Играли в такие вещи, как «дорисуй»: ты начинаешь, другой продолжает, третий заканчивает. Смотрели кино. Пили вино. Так и проводили дни. Ну и, конечно, творчество быта: я захотел украсить участок тети Аллы светом. Мы чуть ли не через день ездили в Севастополь в строительный торговый центр. Там я покупал разные лампочки и светящиеся шнуры, переноски и всякую хрень для иллюминации – все это барахло. Мы каждый раз выходили с доверху нагруженной тележкой, а ребята у входа смотрели на меня сочувствующе – ну, может, надо ему, почему нет? И я вечерами украшал светом территорию. А то выходишь из дома и темно, жуть! Ничего не видно, где там туалет. Поэтому я все там оформил, украсил деревья светящимися шнурами, по земле их проложил, дорожки разметил…

Потом украшать у тети Аллы стало уже нечего, и я перекинулся на Мишин участок. Купил огромный диско-шар. У Миши шашлычница на улице стоит: небольшой навесик, а под ним мангальная печка. Там у него висела просто лампочка. Я говорю: «Давай сюда повесим диско-шар, он будет крутиться, и на участке станет красиво». И мы снова поехали в город, купили диско-шар, а еще софт-бокс – это что‐то вроде тряпки, которая рассеивает мягкий свет. В фотостудиях стоят такие. Я купил какой‐то недорогой софт-бокс. Он и освещал красиво, и фоткаться можно было. Я сделал фотосессию ванны тети Аллы с диско-шаром… Ну скучно же все время рисовать, бухать, фотографировать и сидеть на пляже. Тете Алле все очень понравилось. Но Миша потом половину декора забрал себе на участок, у него там очень красиво – персики, елочки. Он любит копаться в земле, покупает разные растения, пихточки, следит за всем. Он потом этими световыми причиндалами очень красиво украсил свою беседочку.

Еще мы расписывали Мише забор. Я рисовал какие‐то веселые каракули. А потом мы рисовали кто что хочет, чтобы украсить наш импровизированный диско-бар – Мишину мангальную. Я изобразил что‐то с едой в стиле итальянских плакатов 50-х годов. Красные выцветшие цвета. Бутылка вина и стейк. И надпись «Фиолентпродукт». Повесили это творение Мише в мангальную. Мы все время развлекались. Допустим, ребята садились с натуры рисовать девушку, а я ходил и фоткал этот процесс, сам не рисовал, больше наблюдал за ними, я‐то не художник.

Это крымское путешествие дало мне больше какой‐то свободы, чем навыков рисования. Я получил информацию, которая мне могла бы пригодиться. Мне было интересно там все. Особенно наши долгие разговоры с Володей на темы творчества, в целом искусства. Каждый раз эти беседы приводили нас к слову «искренность». Ее нельзя никак оценить. Искусство – это способность вызывать ответные чувства. А чем ты можешь вызвать чувство? Либо шоком, либо искренностью, когда ты говоришь с кем‐то о себе. Это не полотно и не песня с тобой говорит, а художник или автор. Не надо это разделять.

Авторы, как и художники, бывают так себе, бывают хорошие, бывают гении. У всех великих творцов, если взглянуть на историю изобразительного искусства или музыки, есть то, о чем мы вели эти бесконечные ночные беседы в Крыму. Без этого ничего невозможно. Человек может иметь скверный характер, он даже может быть извращенцем или психически больным, но он будет творить, потому что ему это надо делать. Он не может это делать неискренне. Даже то, что Моцарт писал на заказ так легко, левой ногой, он делал искренне. А кто‐то в муках сидит и что‐то рожает. Но это уже не важно, это лишь технология.

Сейчас искусство шагнуло дальше полотна. Художник задает направление развития человечества вообще – всего того, что происходит с людьми. Это он показывает им новые грани и новые возможности. Это он определяет – не президент, не токарь, не пекарь, а художник придумывает то, чем будет жить человечество в будущем. Это серьезный вопрос, который больше относится не к искусству и даже не к политике, а вообще к мироустройству. Потому что художники – это те, которые знают больше и воплощают эти знания в реальность. И они, конечно, влияют на все.