Залило нашу студию на «Аэропорту». Все промокло, все пропало. Затопило. Реально все похерилось: компьютеры, инструменты. Все, что на полу стояло. Это же подвал, там постоянно трубы прорывает, заливает. Многое пришлось восстанавливать, но что‐то не смогли. После такого мы решили оттуда съезжать. Это помещение уже было не привести в порядок. Мы переехали на улицу Гастелло, на «Электрозаводскую», там в бомбоубежище обосновались. Музыканты как по подвалам шкерились, так и шкерятся. Ничего не меняется в этом мире.

Много чего было уничтожено: записи, которые были в компьютере, «уплыли» безвозвратно. Но большой ценности в самих записях не было, что стоит сесть да переписать? Без проблем! Поэтому никто не горюет об этом. Да, записывал в определенном состоянии, его не воспроизвести, в любом случае песня будет другая. Она бесконечная. И поэтому не имеет никакого смысла переживать. Было и сплыло. У тебя может быть множество вариантов, записанных в разных состояниях, сыгранных по-разному. Это процесс. Любую песню можно восстановить, она же в голове живет. Как может потеряться песня? Если ты рэпер и пишешь по пятьдесят листов в день, забыл их в метро, тогда да, потеря. Но я‐то не пишу столько, у меня все хранится в голове. Существует, поет и играет. Я не могу потерять даже один-единственный звук.

Я вот сейчас смотрю на некоторые свои тексты и думаю: как я это мог сделать? Все время кажется, что никогда не сможешь написать в будущем такие песни, которые ты уже создал. Первый альбом выпустили, вышел второй. Я думал, что никогда уже не напишу таких песен, как в первом, что второй альбом в чем‐то хуже. Третий альбом записали, смотрю, какие хорошие песни на втором. Сейчас делаю четвертый, смотрю на третий и понимаю, что и там все отлично. Но внутри кажется, что из меня что‐то уходит. Что та старая песня лучше новой. Потом проходит какое‐то время, она, как вино, настаивается, и ты понимаешь: а ведь нормальные песни ты все‐таки пишешь. Зря ты на них думал, когда их написал, что они какие‐то неискренние, что не удовлетворяют тебя.

Ты можешь оценить собственную песню по прошествии времени, как бы со стороны, не как автор, а как обычный человек. Ты ее отдал людям – все, это уже не твое! Она твоя, когда ты ее сочиняешь дома, записываешь в студии. Ты к ней очень ревностно относишься, ведь только ты знаешь, что это такое. А когда ты отдаешь ее слушателям, ты начинаешь относиться к ней иначе – не твое это уже детище, общественное, принадлежащее людям. Это их жизненные события происходят в ней, с их пониманием. Ты чувствуешь это, когда твоя песня доносится из проносящейся мимо машины.

Это, сука, творчество, оно какое‐то запутанное. Ты вроде чего‐то пишешь, а по какой причине – понять до конца никогда не можешь. Это нужно психолога вызывать и копаться, что за внутренние процессы за всем этим стоят. Можно только предполагать, а утверждать, что именно послужило причиной, что повлияло на написание, невозможно. Иногда это может быть очень конкретный образ, конкретная картинка, но чаще я не могу понять, откуда что взялось.

О ком песня «Дальше»? Но я и сам не знаю. Это какое‐то зашифрованное послание человеку, обращение к какой‐то девушке. Наверное, к Марине отчасти. Я обращаюсь к человеку, говорю, что мне дальше надо двигаться, «но песни пишутся тебе по привычке». «Но» – расставание. Неизвестно, что будет дальше, – «если придумаешь, напиши мне». А пока «мне нужно вперед». Мне все надоело… И все справедливо. Это всегда какой‐то поиск себя. Какие‐то неоправданные надежды, ты вроде бы со всеми, и все хорошо, а все равно как‐то получается, что один. Кто‐то тебя не понимает, кого‐то ты не хочешь сам подпускать. А любовь же должна быть вечной. Но я понимаю, что такого не бывает.

Хорошо бы умереть за что‐то большое и светлое. Вот об этом «Дельфины», это текст Бондарева, но не суть. Только вот за любовь вообще никто не умирает. Кто умер за любовь? Ромео и Джульетта? А сейчас кто? Любовь поменяла свой смысл. Теперь любовь – это уважение друг друга, помощь друг другу, копание друг в друге, ты моя половинка – весь этот поверхностный кал. Это вроде того, когда люди пишут цитаты известных людей. Никто не понимает смысла любви. Все пытаются найти ей объяснение и научиться с ней справляться.

А я за такую любовь, чтобы ни намека не было на то, что она может исчезнуть. Либо что нужно ее оберегать, делать что‐то для этого. Потому что любовь должна быть просто любовью. Чтобы ты не переживал, не трясся. Это вещь, в которой ты не то что уверен, а ты даже мысли не допускаешь, что с ней что‐то может случиться. Чтобы всегда находиться в этом крайне уверенном состоянии. Когда ты только‐только влюбился, у тебя период эйфории, но ты все равно постоянно думаешь, что это прекрасное может закончиться. Эта мысль тебя пугает, она тебя валит с ног. Как будто ты уже заранее эту любовь проводил и готов ее потерять. Какая‐то безысходность. Фатальность. А хочется, чтобы не было этой фатальности. И ты все время мечешься, беспокоишься. Страх того, что это твое чувство исчезнет, – вот что самое ужасное.

Ты не можешь любить вечно. А это раздражает. Ты любишь человека. Но потом эта любовь стихает. Она присутствует, но все спокойно. И все нормально. Ты не готов к другой любви. Ты ее боишься, стесняешься, не можешь себе позволить. Ты не допускаешь мысли, что вдруг появится человек, которого ты будешь любить еще больше. Да бог с ним потерять! Самое грустное, что ты знаешь: это возможное новое, скорее всего, превратится в точно такое же старое. И ты думаешь: а зачем мне что‐то менять в своей жизни? И возникает мысль: от добра добра не ищут. И вот мучения начинаются – что делать? Ты вроде бы готов любить, жаждешь чего‐то сногсшибательного, но понимаешь, что оно тоже сойдет на нет. И какой тогда смысл? Организм твой не хочет переживаний, ему комфортно и так. Он не хочет, чтобы было плохо. Но с точки зрения творчества это полезно. Вот и думай, что дальше! Чем тебе жертвовать: хорошим и любимым человеком или творчеством? Не бывает идеально. Так и есть. Не бывает идеальных… Мы с тобою неслучайно, неслучайно ты и я. Просто если люди вместе, значит, они вместе по каким‐то причинам. А требовать от человека какого‐то идеального отношения к себе бессмысленно, ведь все мы неидеальны. В этом и вся суть.

Этот альбом заканчивается песней «Пока» – это прощание, завершение. Мы прощались с теми «Зверями», которые звучали изо всех утюгов, с песнями веселыми. Я прощался со всем этим: когда‐нибудь кто‐нибудь услышит в своем телефоне песню «Следя за тем, как я уйду из моды». Я понимал, что это неизбежно, и к этому двигался целенаправленно. Посыл такой: дальше будет что‐то другое, но только не это. Потому что надо остановиться, с этим закончить. Когда мы прочухали, как этот музыкальный мир у нас устроен, я понял, что мне неинтересно в нем жить. Он не совсем честный, он неправдивый, неискренний, что для меня неприемлемо. Мне не хотелось участвовать в «Золотых граммофонах», каких‐то вечеринках, сборищах чуждых мне людей, тусовках. Из-за того, что наши песни были доступны и понятны всем, «Звери» потихонечку приобрели статус суперпоп-группы.

Это было не совсем то, что я хотел рассказать людям. Это лишь одна сторона моего творчества, которая раскрылась ярким пышным букетом. Понятно, по каким причинам – потому что все было сделано правильно, начиная песнями, заканчивая видеорядом. Все в десятку. Но дальше продолжать так мне уже неинтересно. Хочется показать людям то, что было, но никто не замечал, кроме фанатов. Такие песни, как «Фабрика грёз» или «Трамвай». Все же знают «Зверей» по песням «Всё, что тебя касается» или «До скорой встречи». Поэтому на обложке четвертого альбома написано, что мы двигаемся дальше, оставляя все, что было, позади… И я действительно не знал, что будет дальше.

Нас пригласили играть на премии Russian Music Awards MTV. Мы согласились. Первый раз она прошла в 2004 году, мы там победили. Тогда в руководящем составе канала присутствовали американцы, первые церемонии были нормальные. Но с уходом Линды Дженсен начался спад в организации, в качестве постановки шоу. Не тянули они уже. А потом стало вообще все очень плохо, но нас уговорили там сыграть. Мы были номинированы как группа года, победили, кажется, «Серебро». Но не пофиг ли? Нам вообще не стоило под это подписываться.

Режиссер говорит: «А давайте сделаем попурри из хитов „Зверей“, снимем все круто, придумаем сценарий». В итоге что? Опять со звуком и остальной организацией получилась полная жопа. К тому же они вообще отменили номинацию «Рок-группа». Нет такого жанра. Макс наклеил техническим скотчем на гитаре стикер «No more rock RMA». А в конце нашего выступления он ее, конечно же, разбил на сцене. Не жалко, он старенькую взял. Он захотел ее разбить и разбил. Наше выступление просто должно было так закончиться. Так все и случилось.

Мне все надоело. Статьи, журналы, интервью. Эфир телепрограммы «Утро». Гостевой эфир «Русского радио». Двадцать концертов в месяц. Я решил забить на все и понять, что мне делать дальше. Захотелось уйти… не в искусство, а в настоящее искусство. Я хотел окунуться в более глубокие, серьезные вещи и познакомиться с людьми, которые этим занимаются – чем‐то загадочным, притягательным. Те, что не на виду, но для меня почему‐то авторитеты. Мне хотелось понять, как они живут, что делают. Меня привлекали не определенные люди, а сама среда. Я хотел посмотреть, кто сейчас в этой творческой среде обитает. Не только в музыкальной, но и в театре, в кинематографе, живописи, фотографии. Прежде всего в фотографии.

Мое увлечение ею началось задолго до этого ухода. Саша Войтинский всегда интересовался техническими новинками, он же вечно молодой у нас. Как‐то раз Саша принес новый цифровой зеркальный фотик. Фантастика какая‐то! Он мне так понравился. Хочу такой же, хочу фотографировать, хотя бы попробовать, что это такое. Я ведь был знаком с этим явлением с обратной стороны: меня много снимали для разных журналов. А тут решил попробовать сам. И понеслось! Фотоаппараты различные, цифровые, аналоговые…

Изучал сам, к небожителям никаким не ходил. У меня были знакомые фотографы, что‐то я узнавал от них. Допустим, Лёша Никишин познакомил меня с «Лейкой». У нас с ним была как‐то съемка, а я на тот момент уже увлекся фотографией и приперся к нему со своим «Хассельбладом». Он глянул, говорит: «Круто, молодец!» Я думаю: вот есть же люди понимающие! А не эти, которые ходят и на свое цифровое говно фоткают. Вот тот человек, с которым можно поговорить о чем‐то сокровенном, интересном, о чем мало кто догадывается. Меня почему‐то привлекала эта среда, где можно было узнать нечто тайное, почти что сакральное. Люди искусства – это же небольшой круг. И попасть в него сложно, просто так ты туда не зайдешь: здрасьте, я Рома, ну-ка покажите, как у вас все устроено и чем вы тут живете… Лёша мне говорит:

– Я покажу тебе другую камеру, посмотри, вот это Leica M7.

– И чего?

– Здесь есть встроенный экспонометр, что очень важно.

На тот момент эти слова я уже знал, я же занимался самообразованием, книжки читал по фотоискусству. Тем более мы с Мариной много путешествовали по Европе, посещали галереи и выставки, я знакомился с классиками европейской фотографии, начиная с Анри Картье-Брессона и заканчивая Робером Дуано. Так что я уже немного понимал, что к чему. Лёша говорит: «„Лейка“ – суперкамера, удобная, маленькая, в путешествие с „Хассельбладом“ не поедешь, он огромный». Он дал мне посмотреть эту «Лейку», мне понравилось… Когда есть деньги, ты можешь позволить себе многое. А не так, что, не имея возможности купить какую‐нибудь камеру, клянчишь ее у кого она есть. У меня таких проблем не было. Я просто покупал ВСЁ. Всё, что мне было нужно.

Я брал фотоаппарат, заряжал, фотографировал, проявлял, сканировал. У меня был блокнот, где я фиксировал то, что получалось. Так как в некоторых камерах не было встроенного экспонометра, нужно было все выставлять в ручном режиме. Я отщелкивал пленку в разных режимах, с разной диафрагмой, выдержкой, а потом проявлял и смотрел, что получается: где засвечено, на каком показателе изображение начинает смазываться. Исследовал методом научного тыка. И по каждому кадру делал пометки в блокноте, фиксируя положение диафрагмы и выдержки. Тридцать шесть кадров на пленке, и каждый из них был прописан. Закрываешь диафрагму – пространство резкости у тебя увеличивается, открываешь – оно уменьшается. Здесь еще есть фокус, а тут его уже нет. Волшебство!

Мне очень нравилась черно-белая фотография, настолько, что я даже цветную пленку и не покупал. Практиковался я в Москве днем или вечером, когда была возможность. Специально на фотоохоту не выходил. Иногда бродишь по городу по своим делам, замечаешь что‐то интересное. О, смотри, как здорово! Несколько слоев афиш наклеенных, разорванных лоскутами – получается причудливый коллаж из лиц и букв, иногда очень страшный. Если было время, я брал камеру и возвращался туда фотографировать. Или, допустим, автобусная остановка, где сидят бомжи пьяные. Она уже сама по себе интересный объект для съемки.

Такой проблемы, чтобы я на улице снимал, а меня кто‐то узнал, не возникало. Я больше фотографировал в Европе. Расцвет моего познания фотоискусства как раз пришелся на мои европейские путешествия. Я ездил туда специально, чтобы снимать. Во-первых, там не дергают. Кроме того, мне тогда казалось, что у нас нечего снимать – ни архитектуры особенной, ни персонажей на улицах. Да и времени здесь всегда мало. Поэтому, когда я уезжал отдыхать в Таиланд или на Бали, в Париж или Амстердам, я всегда брал с собой фотоаппарат и там снимал людей, архитектуру. Там никто тебе не помешает и плохого слова не скажет. У нас же фотографировать достаточно опасно – могут и накостылять, выгнать и уж точно будут косо смотреть. Меня никогда ниоткуда не выгоняли с камерой. Я скромный человек и по складу характера своего не могу залезть человеку в душу, держу дистанцию. Иногда стесняюсь не то что исподтишка, а внаглую выставить кадр. В Европе я спокойно мог себе это позволить, потому что никто не обращал никакого внимания – там культура у людей другая.

Потом я уже немного обвыкся, понял, что такое репортажная фотография. Она меня больше всего увлекает. И я начал уже спокойно снимать и здесь. Но люди все равно косо смотрят, это неприятно. Будто ты воруешь у кого‐то душу через фотографию, как папуасы какие‐нибудь думают. Конфликты мне не нужны. Поэтому я фотографировал чаще спящих на лавках пьяных бомжей, которые тебе слова не скажут. Их можно. А потом я понял, что не надо бегать по городу в поисках чего‐то сверхъестественного. Интересное находится здесь и сейчас, где ты есть, тебе нужно лишь сесть и дождаться кадра.

Я прочел несколько хороших интервью со знаменитыми фотографами репортажной съемки, в которых они говорили то же самое. Я старался выбрать хорошую точку, которая мне нравится, например кафе, где из окна видно улицу, как солнце садится… Вот ты выставил кадр, туда попал человек, он тебя чем‐то заинтересовал, ты делаешь снимок. Всё! Он будет прекрасен. В студию меня не тянуло, меня больше привлекали люди на улице… Постепенно я начал увлекаться разными видами искусств, и это меня затянуло на какое‐то время.