Мы выросли. Мы мощно потусили нашей компанией – я, Костя, Макс, Кирилл, Миша и Лёша Мартынов. Четыре года подряд у нас был жесткий угар – тех гастролей, которые остаются в памяти музыкантов, к которым пришел успех. Под конец тура мы возвращались из Риги на поезде. И мы, видать, подустали, друг другу поднадоели. У всех стали возникать вопросы…

В самом начале, когда мы начали гастролировать, всем было весело и мало кто думал о деньгах. Состав подобрался такой, что это было не главное, всем хотелось поездить по стране, поиграть, почувствовать себя артистами. В этом было больше романтики… Дальше все закрутилось, понеслось, туры по 25–28 концертов в месяц. Это крайне тяжело. И настало время, когда налет этой романтики испарился, осталась голая тяжелая работа.

Произошел какой‐то надлом: после рижского концерта мы сели в поезд, и началось выяснение отношений. Мы сильно выпили, я смутно помню, как это происходило. Я пытался поговорить с Максом, он, наверное, был пьян не так сильно, как я, и решил со мной в таком состоянии не общаться. Это меня взбесило, завело – как так, ты не хочешь со мной говорить?! Я знал, что ходят какие‐то разговоры: давайте поднимем нам зарплату… кому‐то все, а нам ничего… мы тут ездим, ездим… Такой легкий бунт. А меня не слишком интересовали финансы, этими вещами всегда больше занимался Саша, позднее Козин. Я мог быть просто не в курсе. Да, собственно говоря, от меня и не требовали, мне не предъявляли претензий напрямую. Может, боялись, что выгонят, не знаю.

У нас коллектив набранный, мы ведь не с детства играли в одной группе. Понятно, что мы не шиковали и не валялись на шелковых диванах, обмазанные черной икрой, но, очевидно, какие‐то разговоры уже шли, потому что все видели, что группа популярна, ездит по гастролям. Наверное, чего‐то хотелось. Я-то, в принципе, никогда не был против уйти в повышение и улучшение жизни, я стараюсь, исходя из реалий, конечно. Потому что говорить: «А в Лондоне или Майами артисты получают столько» глупо, мы в России живем.

Мы повздорили в поезде, и я выгнал Максима. И все начали впрягаться, потому как все происходило по полупьяной лавке. И мне так надоело то, что они не телятся и сказать мне боятся, жмутся, что‐то за спиной трут. Я говорю: «Идите все в жопу! Не хочу с вами играть». А Костя с Кириллом – легкие люди и восприняли это спокойно: пора, видать. Миша никуда не ушел, да и не собирался.

Вернулся Макс. Но не сразу. Мы начали искать гитариста, а также клавишника и басиста. Кирилл и Костя еще какое‐то время доигрывали. Мы даже несколько раз выступали без гитариста, потому что в графике были забиты концерты. Мы прописали партии гитары и как‐то играли без гитариста. Соло не было у нас, только на клавишах. Так прошло несколько выступлений, а потом мы нашли гитариста из Новосибирска, знакомого Кости. Тимофей снял все партии, играл с нами два концерта, но потом мы поняли, что он не то чтобы слабоват, но по сравнению с Максом, конечно, не то. Макс был лучше всех, кого мы видели. А время идет, гастроли и все остальное. И произошло то, о чем я узнал уже только post factum: Мартынов сам позвонил Максу и за большой гонорар предложил работать дальше в коллективе. Но меня он об этом не предупредил. Сказал потом: «Я договорился, Макс согласен за такую зарплату играть». Меня это возмутило. Я думаю: это же очень много и странно, что Макс будет получать больше, чем остальные музыканты. Но так уж сложилось, Макс остался.

Потом, когда мы отошли уже от ссоры в поезде, в принципе, все могли вернуться. Но Костя и Кирилл восприняли ту ситуацию так: значит, будем заниматься чем‐то другим. Помимо группы «Звери» у них были свои увлечения: Кирилл работал диджеем, а Костя доучился до летчика и занимается до сих пор любимым делом. Мы поддерживаем теплые отношения.

Я могу иногда на кого‐то сорваться на съемках, если сильно устал. На «Брюнетках и блондинках» было. Но это был единственный раз, когда я выпил на площадке. Короче, заклинило меня там. Сами виноваты, оставили меня одного. Это первый клип, в котором мне уже буквально доверили процесс съемки. Мы заканчивали съемки музыкального трека, Серёжа Трофимов с Войтинским перешли в другой павильон, где снимали сцены на дискотеке. Они пошли ставить свет, камеру, строить массовку, с актрисами репетировать. А я в это время со свободным выставленным светом, со вторым оператором снимал куски трека, которые были необходимы для монтажа.

Они ушли, а я командовал съемкой. Прикольно, но сильно переживаешь, ответственности много. Плюс еще такое чувство присутствует… Вот есть оператор, осветители, все эти люди с приборами. И вроде как неудобно ими командовать. Что я им скажу? Встань сюда, встань туда? Они же знают, с какой точки лучше снимать, как вот этот кусок лучше снять – крупно? С какого ракурса? Гриф снять снизу или взять чуть повыше, где‐то покрупнее… И я немножечко сначала робел: «А давайте, может быть, сейчас вот этот вот кусочек снимем?» Потом смотрю в монитор – я не хочу так! Мне не нравится. Тогда я начинал пересиливать себя: «Нет, давайте так! Снимаем отсюда. Опять не то. А вот это похоже, прекрасно! Дальше! Сейчас мы залезем наверх, снимем оттуда крупно руку. А потом отъедем, потому что здесь у нас пауза. На ней мы отвернемся, и будет круто».

Я-то знаю, чего не хватает для монтажа, мы же не первый клип снимаем. Какие кусочки нужны, чтобы можно было хорошо все склеить. Потому что просто чередование – кадр средний, крупный – это скучно. Хочется какого‐то движения, смазок таких крупных. Вот пальцы играют на басу. Можно в лоб снять, а можно откуда‐нибудь сбоку. И на заднем плане чтобы было еще яркое пятно какое‐нибудь – допустим, барабанщик… Так, потихонечку уже пошло… И самое удивительное, когда проявили пленочку, посмотрели все это дело на перегоне, и как раз те моменты, где я руководил, получились именно так, как я себе представлял. А остальное как‐то вяло.

Клубнику придумала жизнь. Или я? Это самый демократичный фрукт – клубника. Плюс существует еще такая любовно-романтическая составляющая. Хотя я до сих пор не понимаю, что такого эротического в слове «клубничка»? Почему не персик, не вишенка? Чем вишенка хуже клубнички? Но народ решил, что клубничка – это эротично.

У нас по сценарию молодой человек видит девушку на дискотеке в людном месте. И он решается подойти. Страшно, а что делать, если понравилась очень? Подходит и говорит: «Не хотите ли потанцевать?» – «Нет, не хочу». А как девушка скажет «хочу»?! Такого же не бывает. Тогда он не теряется и спрашивает: «А чего хочется?» Она уже заинтересовалась и говорит то, что первое в голову пришло, – клубники. Сказать «арбуз» как‐то глупо – как бы я с этим арбузом носился по городу? А клубника всегда есть: и зимой, и летом. Кстати, Света принесла на наше первое свидание клубнику… Правда, замороженную. Прекрасно, пусть будет, все в работу! У меня же из молодости, из детства остались в памяти какие‐то мечты, признаки счастья, радости, успеха, как белый костюм! И клубника оттуда тоже.

Рыжая – это модель по имени Маша. Она из Питера, снимается в рекламе. Сниматься у нас должна была другая девушка: не рыжая, шатенка. У нас были концерты на юге, я был в Ессентуках, когда мне прислали ролики с отобранными на кастинге актрисами, чтобы я утвердил кого‐то. Я посмотрел, позвонил Саше и сказал, что мне нравятся первая и пятая. Пятая была как раз рыжая Маша, а первая – другая девушка, шатенка с прямыми волосами, очень обаятельная, милая. Ее образ полностью подходил для нашего клипа. Но буквально в последний момент, когда уже позвонили этой девочке, чтобы она приезжала (она тоже не из Москвы), мы все переиграли. Марина заметила, что девушка очень молоденькая. Лицо у нее было очень детское. А это могло бы выглядеть достаточно пошло, потому что я‐то уже не мальчик. Типа развращение малолетних. Я поделился своими сомнениями с Сашей, он пожал плечами: «Юная, да. Не знаю, мне нравится». – «Саша, тебе нравятся молоденькие девочки, это понятно, но у нас же клип». И мы в отказ: звоните ей сейчас же, извиняйтесь, говорите, что не подходит. Пусть подрастет, в следующем клипе обязательно снимем. И мы пригласили запасной вариант: рыжую Машу. Ее нашли через агентство, но тот кастинг среди поклонниц, который мы устраивали задолго до того на нашем сайте, даром не прошел.

В первоначальном варианте сценария у нас должно было быть много разных барышень, причем из разных социальных групп, с разными интересами, что раскрывалось бы с помощью одежды, внешнего вида. Сразу же различаешь, кто перед тобой: девушка-гот, гламурная особа или просто богатая, студентка или какая‐нибудь танцовщица r’n’b – кепочка, гольфики-чулочки… Нам прислали штук 500 анкет. Наши поклонницы – нормальные девушки, студентки, достаточно простые, интересующиеся чем‐то – от музыки до каких‐то наук и коллекционирования. Самые обычные люди, которые вокруг нас. В принципе, по тем фотографиям и данным можно было составить собирательный образ поклонницы группы «Звери». Но в итоге мы отказались от этой идеи, так как не справились бы технически, и придумали другой сценарий, более простой, но интересный.

Чтобы мой герой был военным, придумал сценарист Рома Непомнящий. История довольно комичная: военному сказали достать клубники, он: «Есть! Так точно! Найду любым способом». Этот парень не гламурный, не модный, не гопник, который девчонок на дискотеке задирает. Он где‐то принц, а где‐то вояка, который все воспринимает чересчур серьезно. Вот он в отгуле, в отпуске или вернулся на гражданку, пришел на дискотеку посмотреть, что там творится. Конечно, он хочет любви.

Моряка предложил я, потому что у него форма красивая, более благородная, праздничная, в отличие, скажем, от пехоты или ракетчиков. Море, моряк, красота, белая рубашка… Я же вообще люблю наряжаться во всякие вещи – это как игра. Если я одет строго, даже элегантно, значит, и веду себя строго и благородно. Если я вдрызг разодет во что‐то художественно порванное, цепи висят, то я, конечно, панк. Одежда очень воодушевляет. Как ты одет, так себя и ведешь, сам того не замечая. Невозможно сидеть в костюме развалившись и чесаться. Ты раз – и спинку сразу выпрямил. Два – и рукавчик поправил. Когда на тебе в клипе военная форма, красивые погоны, ты чувствуешь себя человеком организованным, серьезным. В одной сцене на мне белый парадный китель адмирала, и чувствовал я себя в нем странно – возраст‐то у меня, прямо скажем, далеко не адмиральский. Ну как может человек в двадцать девять лет стать адмиралом? Зачем это нужно – другая история. Эта сцена не из жизни. Это мечта, фантазия. Когда он, прибежав в клуб, роняет клубнику, в песне наступает пауза, как бы стоп-кадр, и мы видим его мечту: звучит вальс, она – в шикарном белом платье, он – конечно же, адмирал! Кортик, все дела! Он не может быть в такой момент в форменной рубашке, а она в своей дискотечной кофточке. Это же мечта! Ах, как могло бы быть…

Мы хотели снимать эту сцену в Большом колонном зале, но у нас не хватило ни времени, ни средств. Но мы выкрутились и получилось по-другому, а-ля «Чикаго» – контровой свет, дым. Вот почему мой герой в кителе адмиральском оказался. Не потому что «хочу быть», а потому что мечта. Китель брали на киностудии «Мосфильм», как и рубашку – она оказалась со съемок фильма «72 метра» про подводную лодку, на ней была бирка с фамилией «Башаров»: мы рубашку немного ушили, а то смотрелась мешком. Обувь я взял свою – обычные черные классические туфли, они хорошо смотрелись, и не скажешь, что это не ботинки моряка. Это итальянские туфли с деревянной подошвой, и я, конечно же, при беге отбил себе об асфальт все пятки за первые два часа съемок, после чего уже бегать в них я не мог, ходить не мог, потянул сухожилия. Дальше я бегал в кроссовках, когда камера не брала общий план. А потом и в кроссовках уже не смог. Всего не предугадаешь.