Мы выпустили третий альбом «Когда Мы Вместе, Никто Не Круче» весной 2006 года. Он гораздо более роковый, чем первый: и по звуку, и по жесткости текстов. Это же очевидно, да? А многие поклонники говорят: первый альбом – самый роковый. Но ничего там рокового нет. Там компьютерные барабаны и бас-гитары за триста долларов. Они реагируют на идею песен, а не на музыку или даже слова. Больше песен про любовь стало. А о чем еще писать? Изредка задумываешься еще о других темах, но они преходящие. Это как новости посмотрел – о, как все плохо! Что же у нас такое творится, ай-яй-яй. Ладно, надо пойти на свидание… Поэтому в основном песни у нас про отношения между людьми.

Я редко смотрю телевизор, меня нечасто в социальные темы затаскивает. Но бывает. Допустим, «Свобода» – песня сатирическая о просирании времени. Куплеты здесь бытовые, с людей списанные – с друзей, приятелей, часто же ходили в гости друг к дружке, на гастролях бывали на квартирах у людей. Быт виден сразу, это же классика: мама стирает, папа в туалете курит, тапочки-собачки, телевизор орет, на плите жрачка дымится. Все, деградация! И так изо дня в день. У меня в черновиках были строчки: «Все одно и то же, все одни и те же». Рутина. Я не осуждаю, эта бытовуха – часть жизни, от которой нужно избавиться, вырваться на свободу. Иначе так можно до конца своих дней прожить. Ты хотя бы выйди на улицу, до вокзала пройдись, будь посмелее. Мало ли что интересного может случиться с тобой?

Или «Киборг-убийца». К вопросу, что песни стали другими – эта была написана давным-давно, еще в самом начале, когда я приносил Войтинскому песни и пел их в студии на Соколиной Горе. Саша их архивировал, а недавно он достал эту запись – смотри, какая у тебя хорошая песня есть. Давай-ка запишем! «Киборг-убийца» – просто смешное словосочетание из мультиков. Там были киборги, роботы-трансформеры, терминаторы. Я и себя немного идентифицировал с киборгом, когда писал эту песню. Она ведь о том, что в каждом из нас сидит он, этот потребитель. Где‐то внутри. Может быть, я, может быть, ты. У меня в черновиках была строчка «Киборг-убийца спит с твоей мамой», но я решил, что это уже чересчур. Киборг в этой песне воплощает человека бытового, каждый день выполняющего одни и те же заученные движения. Живет он обыденно, тупо, не понимая, что происходит вокруг. Поэтому‐то он и убийца. Ведь он убивает, пресекает все то новое, что могло бы с ним произойти. Такой человек, как робот, все делает на автомате: ходит на вечеринки, моет посуду, в холодильнике порядок наводит… Кто у нас был киборгом в кино? Шварценеггер? Смысл этой песни: люди, не будьте роботами! Будьте живыми!

Но про любовь пишется, конечно, больше. Раньше я не мог позволить себе такие вещи, как, например, в «Наедине»: «Бери меня, бери себе». Трудно сказать почему. Это было одно из тех знакомств случайных, когда ты встречаешь человека и у вас в первый же вечер секс. Любовь, которая не требует ухаживаний, при этом без явного хотения тела, физического желания. Это очень нежно, романтично. Все настолько естественно, само собой, и ты ни грамма не стесняешься. Вы едва знакомы, но при этом так хорошо понимаете друг друга. Два одиночества встретились и – бах! Мгновенная вспышка, которая потихонечку угаснет, и вскоре каждый из вас пойдет дальше сам по себе. Но сейчас вы пребываете в этом очень приятном состоянии, в котором секс не ради секса. Это не любовь, но и не животный инстинкт. А что тогда? Мимолетное виденье. Умиротворение. Какая‐то интеллектуальная «Камасутра».

Я смутно помню эту девушку. Помню легкие полупрозрачные шторы – как они называются? Тюль? А за окном огоньки машин и рекламы, в комнате приглушенный свет. Я стою у окна и курю. Она подходит сзади и кладет голову мне на плечо, и мы стоим и втыкаем вдвоем в окно на эти огоньки. А дальше все без суеты, без лишних слов – легкая нирвана. Главное, не опошлить это нечто прекрасное словами вроде «может быть, когда‐нибудь мы с тобой встретимся снова». Потому что этого «снова» не будет никогда. Ведь это была встреча двух людей, которые подходят больше всего друг другу именно в этом месте и только в данный момент. Абсолютное совпадение. И только.

А вдохновение может и от чужих переживаний прийти. «Я влюбилась в парня, а он улыбнулся моей подружке, и я теперь жить не хочу». Мне такие письма до сих пор приходят от поклонниц. Я же взрослее их, мне двадцать девять, а им по шестнадцать, просят совета. Отсюда «Не беда» выросла. Пишут так трагично, как будто у них жизнь остановилась, хотя это пустяк. Я понимаю это со своей колокольни, хотя узнаю в этом себя самого. И я пытаюсь помочь, объяснить доступным им языком, основываясь на своих прошлых ощущениях и опыте. Хотя бы и в виде такой песни. Лично я не прыгал из окошек, я просто убивался, как мальчик.

Кстати, «Солнечный зайчик» – тоже ведь тема такая… про минутки слабости. Это Преображенка. Там на полу даже не паркет был (дорого, видать, для хозяев было), а паркетная доска елочкой выложена, как в хрущевках. Мастикой столько раз крытая-перекрытая. Вот я на ней и лежал. У всех людей бывают депрессии, и мне казалось, что все очень плохо, никто меня не любит, никто не понимает. Запредельное одиночество, жуткое-жуткое. Скукотища, даже поговорить не с кем, а ведь иногда очень хочется. А солнечный зайчик – это что‐то светлое, тебе в такие моменты недоступное. Он будто у тебя просит прощения, что ты пребываешь в таком состоянии – состоянии неудовлетворенности жизнью. Ведь кто‐то же должен ответить за это? Когда человек сам не может справиться, он начинает искать виновного, тем самым жалея себя. И тебя жалеет этот лучик света. А потом он неожиданно исчезает. Бывает, часто лежишь в кровати и долго не можешь уснуть, в голове крутятся мысли. Вроде ты чего‐то хочешь – выйти на улицу, пойти к кому‐то, но не к кому. И ты думаешь, как бы сейчас заснуть побыстрее. Как будто утром ты проснешься и что‐то изменится…

Невозможно все время быть первым. И надо быть очень сильным человеком, безумно сильным, чтобы отказаться от всего лишнего, погрузить себя в творчество и потом с новой силой загореться и быть любимым миллионами, хоть это и не цель. Тебе нужно все время быть в напряжении, но кроме этого ты должен еще что‐то делать, писать песни, а не шариться по вечеринкам. Отношения между публикой и артистом – как брак. Артист и публика – это жена и муж. Невозможно артисту все время быть невестой, вечно привлекательной, желанной. Через несколько лет к невесте привыкаешь.

У О’Генри есть рассказ, в котором муж возвращается как‐то домой и находит записку от жены: она уехала к больной маме. Он в горе, мечтает, чтобы она вернулась, жалеет, что не проводил вечера с ней, а играл с друзьями в бильярд. Жена неожиданно возвращается, муж счастлив и на радостях идет играть с друзьями. То же самое народ и артист. Чтобы оставаться интересным публике, артист должен уходить, потом возвращаться. И возвращаться, конечно же, с новым материалом. Но новых песен не будет, если ты будешь все время вариться в этом котле: гастроли – съемки – интервью. Вот ты написал хорошую песню. Публика тебя отблагодарила гонораром за концерт, тиражом пластинок. Ты эти деньги потратил, попутешествовал, купил машину, квартиру, занялся финансами – своим благополучием. Деньги кончились. Надо ехать на гастроли, зарабатывать, меня же любят. А с чем ехать? Нельзя же с одной песней ездить двадцать лет.

Чем больше всяких премий и наград, чем больше денег, тем больше ты отдаляешься от слушателя. У тебя теперь другой круг общения, ты говоришь об абсолютно других вещах: не о житейских, не о человеческих. Ты начинаешь думать о каких‐то формах, о роли искусства, о звуках, о приборах, которые позволяют тебе их записать. Тебе скучно становится говорить на простом языке, ты хочешь говорить на более сложном, который недоступен среднестатистическому слушателю. Ты изменился, а народ – нет. Ты тратишь больше времени на светскую жизнь, на интервью, чем посвящаешь творчеству, но ведь только благодаря ему ты все это и имеешь. Замкнутый круг. Что делать? Уходить в творческий отпуск. Жить среди людей. Убрать мишуру всю эту. Не ходить на телеканалы, не ходить на тусовки, не встречаться с людьми, которые неизвестно чего от тебя хотят. Бродить по городу, знакомиться с простыми людьми, наблюдать за жизнью, которая проистекает вокруг тебя. У меня так получится. У меня будут новые ощущения. Мне будет прекрасно уже оттого, что я буду сидеть один в квартире и никто мне не будет звонить. Мне нужно быть с самим собой наедине.

Моя задача достаточно проста и одновременно сложна. Мне необходимо писать песни. Как я это делаю, где я это делаю – абсолютно не важно. Хоть на Луне. Все. Самое главное – это материал. Без песен не выйдет альбом. Не будет ничего. Поэтому песня – это самое главное, что есть вообще. Самый смысл.

Я начал пробовать какие‐то варианты, как можно себя в это состояние погрузить. Что нужно? Одиночество. Как мы его создадим? Я должен жить один. Но я же живу с супругой. Значит, нужно уехать в другой город и в этой творческой командировке поработать, погрузить себя в другую среду. И я уехал. С собой у меня были гитара, ноутбук и чемодан с вещами. Я всем сказал, что в начале года меня не будет, еще весной 2006-го, как вышел альбом. Задолго до отъезда, потому что у нас все расписано на год вперед. Есть график, и ты точно знаешь, когда и где окажешься. Меня никто не должен трогать какое‐то время.

Я не был уверен, что если попаду в другую обстановку, это поможет написанию песен. Но это нужно было сделать все равно. Если ты дома, даже если откладываешь все дела, все равно что‐то всплывает. Просто отключить телефон – не вариант. Даже если я буду сидеть дома один и отключу телефон, то неделю просижу, а потом не сдержусь и поеду на студию. Когда что‐то рядом, тяжело избежать этого искушения. И, скорее всего, я плюну на этот собственный запрет, да ну на фиг! Организм требует общения, какого‐то движения, работы.

Подмосковье не катит – слишком близко, сел в машину и приехал. И чтобы не возникало желания вернуться, с кем‐то встретиться, надо уехать далеко. Если на тебя нахлынет «а не слетать бы домой», много пройдет времени: надо купить билет, добраться до аэропорта, и, скорее всего, тебе перехочется. Я улетел в другой город, снял квартиру. Мой товарищ мне говорил: «Рома, тебе нужно недельку потусить, чтобы у тебя впечатлений накопилось. А то так ты приедешь, сядешь – и что напишешь? Отдохни сначала, а потом запрешься для творчества своего». Я был согласен: нельзя же так – приеду, сяду один и буду ждать вдохновения. Глупость какая! Одному достаточно тяжело.

Потом я понял, насколько. Было тяжело даже в магазин сходить. Я стеснялся. Дома сидишь: нет сигарет, ну и бог с ними. Выходить даже не очень хотелось. Потому что февраль, холодно, в магазин спуститься – а вдруг кто‐то узнает? Даже не то что узнает. Просто вечер… дома спокойней. Был какой‐то страх, когда один. Легкий. Или как быть: вызвать такси или поймать машину на улице? Я не люблю такие проблемные вещи, которых у меня уже давно не было. Когда ты один, а тебе нужно пойти в магазин, купить сковородку. Нужно найти обменник. Всеразличные мелочи.

Когда приехала Марина меня навестить, друг потащил нас в местный модный клуб рядом с детским кукольным театром. И там какие‐то бандиты пригласили нас на дачу жарить шашлыки. Была ночь глухая. Мы ехали в их огромной машине, играла группа «Кино». Я громко подпевал Виктору Цою. Мы заехали в супермаркет, купили все недостающее для шашлыков… А утром мы проснулись с Мариной на втором этаже загородного дома на красной кровати в виде сердца. Мы спустились в легком ужасе вниз и увидели картину: на первом этаже за огромным столом сидят те самые мужики из клуба, рядом какие‐то женщины приносят еду, подливают им водку. Классическая бандитская хаза – прямо как из «Место встречи изменить нельзя». Собаки во дворе тявкают. Мужики не ложились спать. Сидят по пояс голые, все в татуировках зоновских, кто‐то по телефону дела разруливает. Они с понятиями, еще с теми, старыми: ты должен отвечать за слова и, если пообещал, должен сделать. Такое благородство, как у бандитов прежних времен – как дети, играющие в эти игры. Мужики видят нас: «Проснулись? Завтракать будете?» Марина мне тихонько говорит на ухо: «Ром, надо уезжать отсюда, пока не поздно». Мы отказались, они отвезли нас обратно в город. Нормальные нам бандиты попались, не злые…

Еще я ходил на «Агату Кристи». Я позвонил в Москву, попросил, чтобы меня на площадке встретил их директор и провел за кулисы, в гримерку. Конечно, все мне удивились, я же еще отрастил бороду. До этого у меня никогда не было возможности не бриться месяц, мне было интересно посмотреть, как я буду выглядеть. Можно, конечно, на компьютере пририсовать и посмотреть, но это уже не то. Концерт «Агаты» был в середине февраля, так что я пришел к ним уже довольно бородатым. Я зашел в гримерку, поблагодарил за приглашение. И вот им уже надо на сцену, все выходят из гримерки. Братья Самойловы мне жалуются:

– У нас все время такая проблема: мы почему‐то после концерта не можем попасть в гримерку. Потому что ключ у директора, а он все время не успевает вернуться перед нами или вообще забывает, а мы стоим под дверью.

– Да у нас то же самое! Давайте ключ будет у меня. Когда вы отыграете, у вас стопудово будет открыта дверь!

Я предложил им свою помощь, потому что сам знаю, каково это, стоять у гримерки после концерта, когда она, сука, закрыта. Даже если она десять или пять секунд закрыта, ты все равно стоишь и материшься. На этот раз у «Агаты Кристи» было все о’кей: они пришли с биса, а гримерка открыта.

Но я не только тусовался, я там работал, писал. Я засел за творчество как раз где‐то через неделю после приезда, когда уже немного находился, насмотрелся, насиделся в ресторанах, облазил центр, обустроил быт. Купил какие‐то сковородки, прочую утварь, нужную для дома. Какие‐то скребочки – я не знаю, как это называется? Которыми еду переворачивают на сковородке? Вот, их купил и там по мелочи: туалетной бумаги, бытовую химию, салфеточки, ершики – всю эту ерунду. Колонки купил для компьютера, чтобы не через наушники музыку слушать.

Набил холодильник. Конечно же, многое из еды пропадало. Вроде бы купил только необходимое. А потом раз – вечером ужинать в ресторанчик, а с утра можно на завтрак в кафешку сходить. Оно же кайфово. Утречком прошелся, сел один. Кофе дымится. Яишенка с беконом, круассанчик, сок. Это как в детстве у меня была мечта такая: прийти утром в ресторан. Утром, конечно же, круче. Вечер в ресторане предполагает тусню. А утром ты сидишь задумчивый, перед тобой на столике блокнот, ты его открываешь и как бы хочешь что‐то записать, но тут подходит официант: «Еще кофе?» Смотришь на людей в окошко. Легкий снежок пошел. А ты сидишь и думаешь: «Да… Я писатель, поэт… Я тут пишу… Черпаю, понимаешь, вдохновение». Вот такое состояние было. Ты один, и голова твоя освобождается от общения с другими людьми. Ты начинаешь думать о своем, о происходящем. И обратиться тебе не к кому, кроме как к себе самому. И начинается потихоньку вот это, то, что называют вдохновением или музой. Потихонечку тебя начинает распирать.

Но в основном такое все‐таки происходило в квартире. Потому что в ресторане, опять же, люди. К тебе подходит официант и начинает спрашивать либо какая‐то музыка отвлекает. А дома ты сел, у тебя все есть в холодильнике, включая лед, водку и «Ред Булл». Полный джентльменский набор и закусь всеразличная. И ты сидишь дома. Ну раз залез в интернет, два, телек посмотрел. Все надоело. И что делать? А вот она, гитара. Ты садишься и начинаешь что‐то писать, мурлыкать себе под нос. Особенно когда темнело… вообще такая тоска! Тут и начиналось творчество… Это не то что тоска по чему‐то конкретному. Просто ты один. Ты опять как в кино. Это как я в поезде ночью ехал к Свете… Так и тут: ты сидишь один, никого нет. Бухло есть. Это не алкоголизм, когда один пьешь. Просто бывает, распирает очень сильно. Особенно когда пишется, ты сидишь с бутылкой, куришь… и оно приходит. Так, что сделать? С кем поделиться? Начинаешь дергаться. Выходишь на улицу – там люди. Вернулся. Что‐то дописал. Потом все это записываешь в компьютер чистовичком.

Я сам писал новые песни, а еще связывался с Витей Бондаревым, он присылал какой‐нибудь текст, и если мне нравилось несколько фраз, может, больше, я брал их, писал куплеты. Про жесткую любовь. Грустную. Любовь как борьбу. Связывался с ребятами из группы по скайпу или просто по почте отсылал им в студию эти черновики, записанные под гитару. Они делали аранжировки, высылали мне. Я напевал голос, отправлял им. Так происходила работа на расстоянии.

А под конец я написал очень лирическую акустическую песню. Она оказалась самой цельной и внятной, с грустным настроением. Я собрал в кучу все свои впечатления, всех барышень, с которыми там виделся. Мы тусили, но без интима, мне это было не очень интересно. Я, по правде сказать, не думаю, что они так уж обламывались на этот счет. Но одной из них больше в песне. Мы просто общались. И вроде бы призрак романа какого‐то витает в воздухе. А я прекрасно же понимаю, чем все кончится. Мне неинтересно. Я там играл – не играл. Она там чего‐то строила – не строила. Ресторан, прогулялись, о чем‐то поговорили. Задумчивое и достаточно взрослое отношение к происходящему. Поэтому я в тексте где‐то цинично, где‐то нет, но все от души и с пониманием того, что происходит.

Я часто знакомился с разными людьми. Приходим с одной компанией куда‐то, а потом передвигаемся с одной квартиры в другую, из одного клуба в другой, из одного ресторана в третий. Обычный тусовый процесс, когда ты знакомишься со всеми, в процессе общения находишь с кем‐то что‐то общее, кто‐то от компании отваливается, кто‐то приклеивается. Кто‐то начинает с тобой заигрывать из женского пола, что‐то думать себе. Эта ночь никогда не закончится…

Да и не девушки меня вдохновили, а больше сама ситуация, обстановка. Общаясь с ними, я понимаю, чего они хотят, чего ищут. На что надеются, как живут. Что им важно, что нет. Что для них смешно, а что не очень. Как и кого бы они хотели видеть рядом с собой, а кто есть у них сейчас. Вот эти проблемы отражены в песне. Я не могу сказать имена и фамилии этих девушек. Одну я вообще видел раза два, наверное. Но когда я писал «Говори», она почему‐то в ней отпечаталась, видать, что‐то такое сделала, что меня зацепило. Ты смотрела в окно, а я просто пел. «Говори» – это песня-рассуждение длиною в одну ночь.