Ябыл весь на эмоциях и сразу написал Свете письмо. И она тут же ответила. Боялась, что я забыл про нее в Болгарии. Сказала, что все время слушает кассету с записью моих песен и спит в моей рубашке, которую я ей подарил. Приглашала меня с Валерой в гости. Сказала, что мама ее скептически выслушала рассказ про слет, про меня, сказав, что дружбы и любви на расстоянии не бывает.

От новороссийской команды в Болгарию ездила еще девушка по имени Ира. Вернувшись из Болгарии, она наплела Свете, как я пил всю дорогу и пытался заходы к ней делать. Никаких заходов там быть не могло. Это просто такая девушка… из тех, которые завидуют подружке из-за парня и начинают говорить про него всякие гадости. Наверное, да, я бухал. Как же тут не бухать‐то? Потом мне эта Ира письмо написала, полное выпендрежа. Я не ответил, конечно.

И началась у нас переписка со Светой. Она здоровалась так: «Привет, мой любимый пациент!», а подписывалась как «Твой лечащий врач». Я же в Москве после слета сильно простудился из-за погоды, и она меня пыталась лечить. Почта работала фигово. Когда письма запаздывали, мы друг на друга дулись, подозревали, что все – любви конец. Мы постоянно планировали приехать друг к другу в гости, но случались какие‐то глупости: я ждал, когда она мне телеграмму вышлет с «официальным приглашением» в гости, она ждала телеграмму с датой, когда я смогу приехать.

К Свете часто приезжала Ксюха из Краснодара, наша общая подруга по слету. Однажды они мне прислали письмо на двоих – вместе его написали. Вот так и было. Света шлет мне письма, я – ей. Длинные бумажные письма. Она – про свою жизнь, про учебу в Индустриальном техникуме, общественную деятельность, театральный кружок, подружек. Я о чем… о жизни своей тоже. О том, что я Ираиду замуж выдал. У нее никого не было, отец в Москве, она одна в Таганроге. И она позвала меня свидетелем на свадьбу. Я был вместо мамы, папы, всех родственников. У меня тогда волосы были длинные, сам в пиджаке, галстуке и руки в кольцах – такой вот свидетель. Отпраздновали свадьбу.

В Таганроге я продолжал заниматься музыкой. Музыкантов профессиональных практически не было, иногда нарывались на людей совершенно неадекватных. Был у нас барабанщик Зыка – из таких. Мы выступали на многодневном фестивале в ДК комбайнового завода. Там было много молодых групп, а в конце каждого дня играла более-менее известная команда – вроде хедлайнера. «Асимметрия» должна была закрывать фестиваль. Этот Зыка психанул и минут за двадцать до выступления куда‐то слился. Ему все не нравилось, все идиоты, он один знает, как надо. А сам ничего не может сделать. Но мы с ним играли, потому что не было замены. Не хватало барабанщиков, басистов, гитаристов. Все, кто играл, были взаимозаменяемы. Школ барабанных не было, гитарных тоже. В музучилище народ профессионально играл, но это был джаз. Чему могут научить в музучилище? Нотам. Но рока там нет.

Когда «Асимметрия» немного подраспалась, мы решили организовать свою творческую группу, в которую входили Дима Рябов, Витя Бондарев и я. Назвали ее «Белый шум», как радиоволны шумят. Потом на афишах по городу так и было написано: «Творческая группа „Белый шум“ представляет». Мы делали акустические концерты, электронные эксперименты, арт-перформансы. Пытались организовывать какие‐то мероприятия в городе, чтобы люди приходили, чтобы им не было скучно.

Мы были достаточно известными людьми в городе, у нас был свой слушатель, в том числе подрастающее молодое поколение, ребята, которым по шестнадцать-семнадцать лет. У нас были цены на билеты по три рубля, теми еще деньгами. Это были, конечно, символические суммы, но такие, чтобы мы могли оплатить аренду помещения, в котором проводили концерты, и еще оставалось на вино и сигареты. Бухгалтерии никакой не было, все очень просто. Есть Дом учителя на 200 мест. Зал практически всегда пуст. Кроме того, что там коммунисты проводят свои собрания, ничего не происходит. Подходишь к директору и говоришь: «Вот мы хотели бы провести концерт». – «А что это за концерт?» – «Ну мы тут тихонечко, ничего вам не попортим, акустический концерт, можно?» – «Ну можно». Вот и все.

Билеты мы печатали на ксероксе. Развешивали афиши, и обычно в день концерта все приходили и покупали билеты. Сидела бабушка в окошечке и продавала. Конечно, процентов пятьдесят проходило бесплатно, потому что это все были знакомые. Остальная половина платила за вход, посмотреть, что же там такое происходит. Изредка мы куда‐то выезжали, только без всякой организации – когда приехал, тогда и играешь. Выступали все подряд, кто‐то лучше играл, кто‐то хуже. На местные радиостанции мы не успели толком выйти, они только появлялись.

Тогда у «Асимметрии» случился концерт, на который приехал Лёха из Мариуполя. Он разучил пару наших песен на трубе и тоже с нами играл. Поскольку с гитаристами был напряг, я пригласил дружественных музыкантов. Один из них, по кличке Бугай, играл на басу. Барабанщиком был Зыка. Даже Иван пришел на концерт, мы его позвали на сцену из зала. Вот такой концерт. Лёха играл с нами только один раз и после концерта оставил трубу. Хотел ее продать, как и хороший усилитель, который для этого мне привез. Но ничего не вышло.

Потом пару раз, когда Лёха приезжал в Таганрог, мы выходили во двор, и он начинал на трубе играть. Какой‐нибудь «Турецкий марш». Это, конечно, было ужасно, он к тому моменту уже перестал заниматься. Еще, я помню, трубили весело, когда Лёха женился. Я был свидетелем у него на свадьбе. Отгуляли свадьбу и на второй день поехали к его знакомому Виталику. Он жил в центре на Кировской площади, рядом с моим проспектом Металлургов. А мы пьяные были, сделали привал на газончике, не доходя до дома Виталика. А у Лёхи зачем‐то труба была в кофре. Он кофр раскрыл и стал на трубе всякую шнягу играть, а мы с Юлей бегали, кричали прохожим: «А у нас свадьба!» И нам кидали в кофр какие‐то деньги. И вот так минут пятнадцать мы трубили, после чего пришел Виталик, и мы отправились дальше. Лёха тоже что‐то пытался мутить у себя, но ничего так и не замутилось. Мариуполь – город рабочий. Это не Таганрог со своей богемой.

Вот я Свете все свои дела и описывал. Рассказывал про концерты, передряги в колледже… Короче, про жизнь свою, а она мне – про свою.