Я тогда даже не думал, что можно зарабатывать музыкой на жизнь. Подозревал, что это возможно, но мне больше всего хотелось просто попробовать себя и показать людям, на что способен, а что дальше – посмотрим. В лучшем случае нам оплачивали проезд до места концерта, если он проводился в другом городе. Стипендии не хватало ни на что. Приходилось подрабатывать.

В Таганроге я ни разу не получал деньги за выступление. Мелочь, которую нам кидали в коробку, когда мы играли во Франции, – не в счет. Я все время пытался найти деньги, чтобы куда‐то с девушкой пойти. Мне казалось, что на свидание нельзя приходить без денег. Скорее всего, страх отсутствия денег и был моим главным комплексом. Все остальное – фигня, а деньги – это реальная проблема.

Все совпало. В колледже напряги, заканчивал третий курс, были проблемы с девушкой. И я решил бросить колледж. К тому моменту я уже не ходил туда недели две. Стипендия была очень маленькая, меня задолбал этот колледж. Преподаватели докапывались все время: то курсовые не принимали, то начертил что‐то неправильно. У меня к тому же еще с профсоюзной деятельностью мало времени было, чтобы заниматься учебой. И я решил забить на все и бросил колледж. Без разговоров. Я пришел и сказал: «Все, отчисляйте меня, я больше не буду учиться. Я устал». Никто мне ничего не сказал.

Я решил пойти работать. Все лето проработал на центральном рынке грузчиком, развозил воду на телеге по торговым точкам, напитки в двухлитровых пластиковых бутылках. Потом я работал продавцом аудиокассет. Были тогда пиратские торговые точки-прилавочки, где продавались левые кассеты без обложек. У меня в ассортименте было пять альбомов с обложками – типа фирменные, с фотографией, а остальные – просто с надписью на ребре например, «Ирина Аллегрова». И на принтере синим цветом напечатан список песен. У меня там был магнитофон, и каждому покупателю, который хотел послушать, я ставил кассету, перематывал. Люди слушали, покупали. Был продавцом музыки, в общем.

Еще я работал сторожем в одной конторе. Называлась она ООО «Экология», напротив центрального рынка, занималась озеленением города. Там еще трактора стояли. Я сидел в сторожке за окошком с решеткой. Замдиректора этого предприятия торговал 646-м растворителем. Он мне сказал: «Ром, тут, короче, есть растворитель. Тебе ночью постучат, сунут десять рублей, а ты просто отдашь бутылку». Я говорю: «Да без проблем!» И я заступил на дежурство. У меня были с собой магнитофон, несколько кассет любимых, гитара, кипятильник, баночка чая, картошка… Мне тогда дали послушать кассету Rage Against the Machine. Не то альбом назывался Revolver, не то песня там такая была. Я слушал в сторожке эти кассеты, писал песни. У меня была гитара. Был кипятильник. Не спать было очень легко. Потому что в то время никто не спал по ночам. Мы все тусили, чем‐то занимались. Спали до двух дня. И вот в первое же мое дежурство постучали в окошко. Я говорю: «Чё надо?» – «Как что? 646-й!» Я посмотрел по сторонам, увидел ящичек, а там растворитель. Мужик сунул мне десятку, я отдал ему бутылку, и он ушел. Так за ночь пришло человек пятнадцать. За месяц работы я понял, что можно зарабатывать деньги.

Я стал каждый вечер потихонечку приторговывать и своим растворителем. Мне было очень страшно, что меня засекут. Я покупал растворитель на рынке напротив за семь рублей, приносил на работу бутылочек пять и за ночь без проблем их продавал. Навар у меня был рублей пятнадцать за ночь. Хорошие деньги – можно было купить несколько бутылок вина, сигарет, и выпить, и закусить. Я аккуратно заходил в ворота, озирался. Во дворе какие‐то рабочие: «Рома, привет!» А у меня пакет как будто с едой, но там еще бутылки с растворителем. Я ужасно боялся, что они зазвенят. И вот я шел по двору к сторожке со своим товаром. А поутру я должен был сдавать замдиректора все деньги, которые наторговал за ночь. К утру в ящичке обычно лежало рублей двести.

По-разному деньги я тогда доставал. Мы уже в Мариуполе с Лёхой как‐то суетились, подрабатывали. Летом на молокозаводе работали, пустые бутылки складывали в ящики. Были ящики не пластмассовые, а из проволоки, и мы ставили туда бутылки. Нам молоко за это давали. И мы напивались молоком, с собой брали. Иногда вытаскивали слишком много молока, тетки в цехе говорили: «Да берите, ребята, сколько можете». Ну, берите, так берите – и мы через забор ящики с этим молоком. А потом на ближайший рынок. Коммерция тогда зарождалась, и мы бабулькам тамошним сбагривали это молоко в три раза дешевле. Они у нас с удовольствием его покупали, а нам все деньги какие‐то.

Еще была подработка – шабашки, я же строитель. Мы летом после второго курса с Валерой Крахмалюком работали. И с Василием, не помню, как его фамилия. Валерка был такой суетной, все время нам работу находил. Как‐то раз приходит и говорит: «Я тут нашел детский садик. Они просят сделать ремонт, предлагают деньги, им надо побелить, подмазать, подштукатурить». Я говорю: «Круто! Давай!» Мы достали пылесос, насадку типа пульверизатора. Закупили шпатели, мел, алебастр, раствор, песок – все, что надо. И засели в этом садике недели на три. Сначала походили по кабинетам с умным видом – надо ж сказать цену, определить объем работ. Нас пригласили к директору садика. Мы, такие деловые, ходим по помещениям, стучим шпателем по стенам: «Так, тут отвалится, здесь отвалится!» Я подцепил штукатурку, бац! Такой кусок отвалился. Директор в крик: «Ты что делаешь?!» А я ему: «Все равно бы отвалилось рано или поздно!»

Принялись мы за работу. Детсадовский плотник соорудил нам леса, которые жутко качались! Садик располагался в очень старом особняке, потолок в ужасном состоянии – аж дранка была видна. Дранка – это набивалась на деревянный потолок щепка деревянная, такие реечки крест-накрест, чтобы раствор прилипал. Вместо арматуры. Дерево и раствор – вещи несовместимые друг с другом. И вот мы потолок поколупали, все посыпалось. Говорим: «Чувак! Это другие деньги!» – «Как другие?!» – «Да ты посмотри сам! Мы, конечно, можем замазать на соплях, но дети попрыгают, и все отвалится!» В общем, мы сошлись на цене и втроем решили работать.

Приходили утром. Первая наша настоящая работа! И весь особняк – наш! Валера сразу сказал: «Надо сюда девчонок водить!» – «Валера, где мы их найдем?!» – «Найдем! Вася, у тебя есть девчонки?» Вася очень веселым человеком был. И мы начали работать над потолком. Уже и гвозди прибивали, арматура была старая, и алебастр туда засовывали, все что можно – все сваливалось на хрен. Уже отчаялись и не рады были, что взялись! На хрена надо, сейчас бы купались, тусили! Короче, решили набить беспорядочно в потолок гвоздей и опутать проволокой, чтоб с нее раствор не падал. Развели мел, банку залили в пульверизатор, но не идет – все забилось. Продуваем. Без толку! Надо цедить. Мел‐то природный, с кусочками, не как мука. Достали марлю. Валера говорит: «Марля тоже много пропускает. Нужны чулки. И где будем брать?» Мы – к мамам: «Мамы! Дайте чулок!» Мы набрали чулок. Очень много их понадобилось. Белим, белим, одним слоем мало – видны пятна штукатурки. Мы полностью были белые: волосы, одежда, лицо. Как в мультике, когда волк из «Ну, погоди!» бегал по музею. Вот мы такими были…

У нас был кипятильник, мы заваривали чай, и тогда только‐только появилась лапша одноразовая. Быстрого приготовления. Не помню, как называлась, но еще не «Доширак». Стоила она рубль восемьдесят. Тогда «Дошираком» и не пахло! Мы с таким наслаждением ее хавали! Изредка к нам приходили друзья, мы болтали, магнитофон слушали, сборник старой зарубежной эстрады, жуткое диско. Мы стояли на строительных лесах и подпевали: «Вуле ву, вуле ву, вуле ву, дансе…» Потом ходили на море купаться… Потом закончили, получили гонорар. Часть денег от гонорара за ремонт садика я отдал маме, часть оставил себе. Не было ничего романтичнее, чем прийти к друзьям и объявить: «Я сегодня угощаю!» Купить вина, закуски, шпротов, пельменей.

Я не упускал возможности заработать. Один раз даже в тюрьму загремел по глупости. На сбыте фальшивой валюты. Влип… Канун Нового года, тридцать первое число. День. Витя Бондарев, мой друг и соавтор, пришел ко мне домой – новых текстов наприносил. Мы посидели, о музыке поговорили, и я пошел его проводить. А там рядом есть треугольник, где пересекаются улицы Фрунзе и Гоголевского, водители это место Бермудами прозвали, и я там точно чуть не пропал. Подходит к нам какой‐то кавказец, говорит: «Ребята, у меня тут дойчмарки, надо поменять». Витя отвечает: «Иди да поменяй, что ты к нам пристал?» – «На рынке только один чувак меняет дойчмарки, а я с ним поссорился – денег задолжал. Если сам появлюсь, меня в порошок сотрут». Витя говорит: «Что‐то мне неохота. Рома, иди, заработаешь денег». Там было двести марок, кавказец сколько‐то обещал, не помню. И вот он показывает на какого‐то чувака и говорит:

– Он поменяет. А я тебя на остановке подожду.

Я подхожу:

– А можно дойчмарки поменять?

– А сколько?

– Двести.

– Ну заходи.

Там ларек. Я захожу, даю ему деньги, он на них долго смотрит. Неожиданно подходит второй, тоже смотрит на купюры. И вдруг достает удостоверение: «Милиция, пройдемте». – «Куда?!» – «В отделение». И меня повели… Фальшивые деньги! Я в шоке, ничего не могу понять, иду как послушный гражданин. А Витя, видать, что‐то заподозрил. Он подходит к тому чуваку и хватает его за грудки: «Где мой товарищ?!» Тот типа: «Ничего не знаю!» И тут Витя видит, как меня уводят в ментовку. Он подошел, узнал, в чем проблема, и тут же пошел рассказать моей маме. Из ментовки на рынке меня повезли в третье городское отделение милиции на допрос. Там сидел человек в штатском. Лысый, очки нелепые какие‐то. «Ну рассказывай, где взял, сколько осталось?» – «На остановке подошел какой‐то хмырь…» – и рассказал я ему всю историю. Он меня послушал, покивал головой и говорит: «Рассказывай сказки!»

Повезли меня в суд на старом вокзале. Завели. Вышла заспанная тетка, подписала бумагу. Суд был без следствия, быстрый. Дали мне десять суток. Привезли меня в следственный изолятор, посадили в камеру. Вечер. В камере сидели люди какие‐то. Камера бетонная, в углу стоит выварка. Это такая громадная жестяная кастрюля, как серое ведро. В таких раньше вываривали белье. У нас это был туалет. Рукомойничек стоял, деревянные нары в два этажа. Две большие батареи – типа отопление через все камеры проходило. Я в чем был, в том в эту камеру и сел.

Там были мужики лет по сорок, бывалые – кражи, взломы, грабежи, разбой. Мокрушников не было, таких сажали в другую контору. «Садись, – говорят. – За что?» Я говорю: «Вот такая история…» Они послушали, между собой посмеялись, типа ерунда. «Выпустят через десять суток. Успокойся!» А один сказал, что если по окончании десяти суток тебя выпустят на волю и у входа будет воронок стоять, то сразу заберут, повезут опять в суд, напишут еще десять суток – и опять в камеру. Это означает, что они не успели разобраться, концы найти. И все эти десять суток я сидел и думал, будет ли стоять воронок, когда выйду?

За взятку мама передала мне лекарства – таблетки от головной боли и температуры – и еду. Кормили там очень странно. Каждый день брали из одной камеры несколько заключенных, и они шли на кухню, откуда еду развозят по всем СИЗО. И вот они возвращались с кастрюлей, с бидоном, выгружали, и их опять закрывали в камере. А сержант уже сам раздавал. Кормили холодным супом, в нем плавало несколько картофелин, вареный лук кусочками. В общем, абсолютно безвкусные помои. Через день не пойми какая каша, плюс четвертинка хлеба. Еще кипяток давали. А в маминой передаче были сало, яйца, колбаса, сахар, соль, чай. Все сокамерники мои радовались: «О, чувак, нормально, поедим!» – «Конечно поедим!» А как же иначе – сидим в одной камере!

Очень хотелось курить. Потом, как я выяснил, мама положила много сигарет и еды, но сержант все это забрал себе, оставив продуктов по минимуму. Но несколько таблеток от головной боли все же передал. На Новый год сержант дал нам по сигарете «Прима» на человека в каждую камеру. Мы сидели, курили и радовались. Мы слышали какие‐то салюты, фейерверки… Так мы потом и Рождество встретили… Было очень холодно, и люди по очереди грелись у батарей. Спать было не на чем, очень жестко и неудобно. Там, где батарея проходила в соседнюю камеру, люди расковыряли цемент, и рука могла пролазить в соседнюю камеру. И мы все время перестукивались, у кого что есть. Есть табак – они нам. Мы им чайку. Табак заворачивали в газеты. Там я научился скручивать из газеты самокрутки.

Десять дней я так и прожил. Зарос кругом, жаргона наслушался. Например, выварка, которая стояла в углу, называлась «фаныч». Выводят меня из камеры, а я думаю: ну все, капец, сейчас воронок у входа – и по новой. Открываю дверь, жмурюсь от солнца. А там мама стоит, Витя Бондарев, Иван, все меня встречают. Я вышел, начали обниматься, целоваться, пошли домой. Я им рассказывал про свою тюремную жизнь, они смеялись, потому что я говорил на жутком языке – просто за гранью! То есть все, что меня там окружало, я мог назвать зэковским жаргонным словом. Например, скалки – это решетки. Я долго не мог отвыкнуть от этого базара…

А потом однажды ко мне зашел в гости человек, который сидел со мной в этой камере. Такой плотный взрослый мужик с усами. Цыган, кажется. Завалился с двумя размалеванными телками лет по тридцать: «Рома, привет!» Мама в шоке: «Рома, кто это???» «А это, мама, – говорю, – мой сокамерник». И он такой: «Пойдем, буханем в ресторан, я откинулся. Бабло есть!» Я как‐то смог культурно отмазаться, типа занят, чтобы не обижать человека. И он точно так же с этими девахами урулил. Вот такой Новый год.