Сначала мои песни были достаточно мечтательные. Ничего не понять. Я так верил, так писал, так жил. А потом наступил день, когда я познакомился с Витей Бондаревым. Это случилось на каком‐то концерте. Помню, там были две старые колонки, усилитель допотопный, два микрофона. Мероприятие было неформальным и называлось «Снеговики не умирают», в актовом зале Дома учителя на улице Ленина. Зал – мест на триста. Выступали различные группы таганрожские, певцы под гитару, барды. «Асимметрия» там играла в усеченном составе, аппарата было мало: барабан один, две акустические гитары, два микрофона.
После концерта Витя Бондарев подошел: «О, ты прикольно поешь, давай встретимся, посидим, чего‐то придумаем». Вот так мы с ним и познакомились. Причем вот что интересно. В Таганроге, как и в любом городе нашей страны, есть улица Ленина. Это такой местный Бродвей. И с раннего вечера до поздней ночи люди ходят сначала по одной стороне улицы, потом переходят на другую сторону и идут в обратном направлении. Точно так же гуляли и мы. Можно было встретить незнакомого человека и узнать его, потому что ты видел его уже раза три, пока ходил туда-сюда.
И вот я часто видел человека, который похож на Юрия Шевчука. В косухе, кожаных джинсах, казаках. Длинные волосы, очки с квадратными стеклами. И я думал: ну и тип! Только потом, спустя полгода, я познакомился с этим типом, и им оказался Витя Бондарев. Смешно было: он тоже из той тусни, только более взрослой. Витя старше меня лет на пять, благодаря ему я узнал старшее поколение творческих людей. И вот оно как раз меня очень не любило. Не потому, что проблема поколений, нет. Это касалось, как я сейчас понимаю, обычных вещей: девочки, внимание, борзость, мечты, стремления, работа… Моторчик. Была неприязнь со стороны старших, которые до сих пор сидят в жопе. Сейчас приезжаешь в город, видишь этих людей. Ничего не изменилось! А Витя – поэт. Вместе с ним уже получились песни гораздо жестче, музыка стала тяжелее. Уже пошли песни вроде «Америки нет». Бондарев не то чтобы жесткий, но фатальный немного был, безысходный. Поэтому и песни стали тяжелее, и бусы мои исчезли.
Никакой творческой ревности к Бондареву не было. Никакой обиды. Просто мы экспериментировали, мне было интересно все новое. Мне было о-о-чень интересно на чужой текст написать музыку, и я же еще выбирал тексты. Не на все подряд писал. Что мне нравилось, на то я и сочинял музыку и пел. Я даже не думал, что это текст Вити, потому что мне казалось, будто он мой – так в него въедаешься, придумываешь музыку, начинаешь любить и просто поешь как свое. Тогда и мыслей не было таких, о ревности к чему‐то. Потому что все было кайфово делать. Кайфово было играть, кайфово петь. Сочинять, слушать, как другие что‐то сочиняют. У меня не было какого‐то разделения – мои слова, не мои. Вот человек, который врубается, общается, помогает мне. И мы делимся чем‐то. Вот он приносит тексты, а я пишу музыку. И мы что‐то делаем, пытаемся найти общий язык. Вот я читаю, понимаю, что написано как бы не об этом, а я понимаю, о чем. Мне было интересно, как у другого человека работает мысль, чтобы вот эти слова взять, так их связать, срифмовать. И так здорово получается. Вот это да! Я так не могу… Я думал, что я ТАК никогда не напишу. Так и не написал никогда. Потому что у меня голова по-другому работает.
Я научился открываться. Я могу написать очень сложный текст, который будет восприниматься как пятьсот тайных смыслов, хотя на самом деле это околесица. Я написал полную ерунду. Но этим мне совсем не хочется заниматься, неинтересно, ведь люди поймут тебя вообще не так. А хочется, чтобы понимали правильно. Важно, что ты говоришь и зачем ты это говоришь. Вот в чем смысл. А играть в кошки-мышки не хочется, это бессмысленная трата времени. Простой язык – самый сильный, он сразу доходит до человека. Я понимаю, когда ты написал двадцать, а еще лучше тридцать хороших песен, понятных, доступных, четких, у которых есть идея, цель. Вот тогда ты можешь повыпендриваться. В то время я не понимал, зачем песни пишутся, а сейчас понимаю. В чем смысл песни? Для чего она существует? Почему песни люди пишут? Почему другие люди их слушают? А когда я это понял, стало очень просто. Как барьер преодолел.
Невозможно написать хорошую песню по расчету, даже если ты умный человек. Очень тяжело открыться и заговорить тем языком, которым ты разговариваешь в жизни. Потому что на бумаге можно спрятаться всегда. Можно всех запутать, самому спрятаться за непонятными словами и сидеть тихо радоваться. Это страх. И эти люди – трусы. «Я-то знаю, что в этом слове у меня это, а в том – то, но я никому не скажу! Понимайте как хотите». А тогда зачем ты пишешь песню? Для чего? Самовыражаться не так нужно. Ты человек, ты хочешь, чтобы тебя знали, какой ты есть. Чтобы тебя любили за то, что ты такой. Обман себя, обман людей? Двойной. Невозможно стать другим человеком. Нет, можно все заменить и потом всю оставшуюся жизнь маяться – меня не так поняли. А всем уже будет неинтересно, что ты не такой, какой в песне. Потому что тебя будут воспринимать вот таким – странным, загадочным. Или наоборот – очень глупым и примитивным.
Витя работал на овощной базе в Таганроге, и я частенько приходил к нему в гости. У него было несколько дворовых собак, которые бегали по территории. Мы сидели с ним в каптерке, что‐то придумывали, общались, он меня угощал капустой или яблоками. Терки разные, что происходит, кто с кем, кто где. О музыке. Он мне начал показывать, какая музыка есть, какую он слушает, просвещал меня. Дал мне послушать кассеты Rage Against the Machine, Sonic Youth, Einsturzende Neubauten. И мы сидели в каптерке, пили чай и ходили по этой овощной базе: у него обход был, помню, раз в три часа. И мы обходили, пешочком гуляли. Он мне показывал, чего где. Где капуста, где морковка. Так мы с ним общались, песни разные придумывали. Он показывал тексты. «Вот, классная тема есть, надо придумывать». – «Круто! Давай!» И я придумывал музыку на его слова.
Мы сами пытались устраивать какие‐то мероприятия. Витя организовал литературный клуб, который находился в детской библиотеке на улице Фрунзе, рядом с моим домом. Раз в две недели, вечером в пятницу, там собирались поэты. Сначала их было человек шесть, а потом половина всей музыкальной тусы города туда пришла. Потому что делать было нечего, концертов нет, разговаривать не с кем, квартир, где можно потусить и на гитарах побренчать, мало. Поэтому все ломанулись в этот литклуб. И Витя Бондарев его вел. Они даже выпускали альманах клуба. Я тоже приходил туда, пел песни, а стихов у меня не было, я их не писал. Я писал сразу песни – играешь на гитаре, напеваешь и запоминаешь. Мне не надо записывать. Я и сейчас так запоминаю, мелодия в голове сидит. Тем более если ты ее сочинил и она доступная, без премудростей. Это же всегда просто. Она въедается в мозги, ее невозможно просто забыть. Вот так и тогда было. Просто сочинял, пел ее дома. И привыкал. Это как стих выучить наизусть, ты же его читаешь для этого много раз.
А вообще в клубе была скукотища. Стихи разбирали, Витя очень любил Бродского, читал английских поэтов 70-х годов… Там был мальчик лет одиннадцати – самый талантливый из них, хорошие стихи писал. Настоящий поэт. Был не от мира сего, но при этом очень чутко замечал какие‐то вещи. Поэт, одним словом. В конце концов стало ясно, что всем хотелось большего, чем стихи. И Витя мне говорит: «Приходи!» – «Витя, что я там буду делать?» – «Приходи, споешь несколько песен». Я пришел, спел, и так постепенно литературный клуб превратился в литературно-музыкальный. Начали приходить люди с гитарами: и древние таганрожские барды – «ах, Таганрог мой, Таганрог», и самые оторванные панки. Альтернативы клубу не было, и под конец там собиралось человек по сто пятьдесят. Все выходили курить, потому что это детская библиотека. Приезжали люди из Ростова, со всей области, из Краснодара, клуб становился известным за пределами города, легендарным. Потому что ничего другого не было. Хоть это…
В большом читальном зале убирали все столы, привозили аппаратуру, барабаны, электрогитары. Я там очень стеснялся выступать. На меня смотрят люди, чуть ли не в рот заглядывают. «Рома, спой!» – «Да не буду!» – «Давай!» – «Ну нет…» – «Хорош выпендриваться‐то!» И я садился с гитарой, минуту мог держать аккорд, чтобы начать петь. Все уже: «Ну, блин, давай уже, а!» – «Щас!» Вот, и потом начинаю петь, пою, уже все как в тумане. Главное – спеть. В конце все хлопают. «Ну и слава богу», – думаю. Тяжело… Когда ты с группой, то выходишь: «Здрасьте!», и все такие: «А-а-а-а-а-а!» А вот так просто одному выйти и спеть…
Про наш литклуб даже таганрожский Пятый канал сюжет снимал. Мы придумали какие‐то декорации. В одном зале тогда шел ремонт, стояли леса. Стены обшарпанные. И мы плюшевую игрушку без головы посадили на эти леса, фонарь поставили. Такой вот креатив. И вот снимали с Бондаревым передачу про таганрожские таланты, но это не взяли, сказали – очень мрачно. Слишком откровенно. Без этого – «ах, Таганрог мой, Таганрог, ах, как все зашибись». Мы не знали, что надо гладенько, и стали жертвами цензуры!