Офицер, стоявший у двери, поспешил к Цезарю и что-то сказал ему на ухо.

«Первый из тех, кого вы просили меня вызвать, здесь», — сказал Цезарь, затем обратился к офицеру: «Введите его».

Через мгновение двери открылись, и вошел невысокий, жилистый человек. Его волосы и борода были не так аккуратно подстрижены, как когда я впервые увидел его на корабле Помпея. Плен – сначала пленником царя, теперь пленником Цезаря – не подходил Филиппу, вольноотпущеннику Помпея. Он стал изможденным и растрепанным, а в глазах у него было такое беспокойство, что я забеспокоился, не слишком ли он рассудителен.

возможно, стал немного несбалансированным.

Увидев меня, он нахмурился. Взгляд его стал ещё более диким.

«Ты помнишь меня, Филипп?» — спросил я. «Мы собрали плавник, чтобы сложить погребальный костёр для твоего старого хозяина».

«Конечно, я тебя помню. Я помню всё о том проклятом дне. Если бы только я мог забыть!» Он опустил глаза. «Вижу, ты тоже попал в лапы Цезаря».

Я вспомнил, что он принял меня за одного из ветеранов Помпея, настолько охваченного горем при виде поражения Великого, что я прыгнул за борт и поплыл к берегу, и поэтому он мне доверял. Я не видел нужды разубеждать его в этом.

«Теперь мы все в руках Цезаря», — сказал я, искоса посмотрев на Цезаря.

«Филипп, мне отчаянно нужна твоя помощь. Как я помогал тебе в тот день на пляже, совершая обряды Великому, так поможешь ли ты мне теперь?»

«Что вам от меня нужно?»

Я глубоко вздохнул. Накануне вечером я был уверен в правильности сценария, который предложил Цезарю, чтобы исключить роль Метона в отравлении, и я оказался совершенно, катастрофически неправ. Что, если я снова ошибся? Возможно, интуиция и рассудок изменили мне. Я увидел тревожное выражение на лице Цезаря и понял, что мои глаза вдруг стали такими же безумными, как у Филиппа. Я поборол внезапный страх и неуверенность, охватившие меня.

«Филипп, ты был там с Великим в Фарсале, не так ли?»

«Да», — он искоса взглянул на Цезаря, и я ощутил ненависть и отвращение, которые он испытывал к человеку, уничтожившему его любимого господина.

Цезарь прервал его: «Я уже допросил этого человека обо всём, что связано с Фарсалом, убийством Помпея и всем, что произошло между ними».

«Да, Цезарь, но, думаю, кое-что ускользнуло от твоего вопроса. Что ты сказал о допросе Филиппа в тот вечер, когда мы обедали вместе? Что он был откровенен в одних вещах и молчалив в других. Кажется, я знаю одну вещь, о которой он не хотел говорить».

Цезарь пристально посмотрел на меня, затем на Филиппа. «Продолжай, Гордиан».

«Филипп, когда войска Помпея потерпели поражение при Фарсале, это стало для него большим потрясением, не так ли?»

"Да."

«Но, думаю, это не было полной неожиданностью. Он знал, что Цезарь — грозный противник; Цезарь уже изгнал его из Италии и разгромил союзников Помпея в Испании. Помпей, должно быть, предполагал, что в конце концов может потерпеть поражение. Да?»

Филипп настороженно посмотрел на меня, но в конце концов кивнул.

«При Фарсале, — сказал я, — битва началась рано утром, когда дротики Цезаря обрушились на передовую линию Помпея. Бой был кровавым и упорным…

Сражались, но когда день клонился к вечеру, и солнце достигло зенита, люди Помпея запаниковали и прорвали линию обороны. Пехота Помпея была окружена. Его кавалерия дрогнула и обратилась в бегство. Кавалерия Цезаря преследовала их и перебила множество, рассеяв остальных, в то время как основные силы пехоты Цезаря приблизились к лагерю Помпея. Ходят слухи, что Великий, уверенный в победе, удалился в полдень в свой шатер, чтобы пообедать – очень роскошным ужином с серебряными блюдами и лучшим вином, достойным победного пиршества. Именно такую картину увидел Цезарь, когда вошел в лагерь и вошел в шатер Помпея, но обнаружил, что Великий бежал несколько мгновений назад. Так гласит история, которую я слышал в Риме.

Но вот что я думаю: когда Помпей вернулся в свой шатер, он не питал иллюзий относительно победы в битве. Напротив, он оставался там достаточно долго, чтобы увидеть, как удача отвернётся от него, а затем вернулся в лагерь, зная, что всё потеряно. Он вернулся в свой шатер, чтобы ждать неизбежного конца. Он собрал своих ближайших соратников, включая тебя, Филипп, и потребовал немедленно устроить роскошный пир. Он приказал очень доверенному подчинённому – не ты ли это был, Филипп? – принести особенную амфору фалернского вина, которую он приберегал именно для этого случая, и только для этого случая.

«Помнишь, что ты сказал мне, Филипп, оплакивая Помпея на берегу? Помню, хотя тогда не совсем понял. „Он должен был умереть в Фарсале“, — сказал ты. — „Не так, а в то время и способом, которые он сам выбрал. Когда он понял, что всё потеряно, он решился на это“». Каковы были его точные слова, Филипп?

Филипп рассеянно смотрел мимо меня, в свои воспоминания о том ужасном дне в Фарсале. «Великий сказал мне: „Помоги мне, Филипп. Помоги мне не потерять мужества. Я проиграл. Мне невыносимы последствия. Пусть это место станет моим концом. Пусть в исторических книгах напишут: „Великий погиб в Фарсале“».

Я кивнул. «Но в последний момент он струсил; разве не это ты мне говорил, Филипп? Помпей Великий дрогнул и бежал, так быстро, что тебе пришлось бежать за ним, чтобы не отставать». Я покачал головой. «Я слышал, но неправильно понял. Я думал, ты имеешь в виду, что он был в разгаре своего преждевременного победного пира, когда понял, что всё потеряно, и тщетно пытался найти в себе смелость поднять меч и умереть в бою, но вместо этого струсил и ускакал на коне. Но ещё до начала пира он знал, что ему конец.

На самом деле, именно во время пира он попросил тебя помочь ему найти в себе мужество умереть, как он уже решил умереть, если всё сложится не в его пользу. Это был не победный пир, а прощальный пир! Та тщательно запечатанная амфора фалернского вина, которую он носил с собой с поля битвы на поле битвы, открывая её только в присутствии самого Помпея, – что же такого особенного было в этом вине, Филипп?

Филипп покачал головой, не желая отвечать, но Цезарь начал

Понимаю. «Помпей хотел умереть по собственному выбору», — сказал Цезарь. «Не от удара мечом, а от яда?»

Я кивнул. «В окружении самых близких друзей, в окружении богатства и роскоши, с прекрасной трапезой в желудке. Но затем валы были взяты, и вы сами проехали через лагерь, консул». Помпей оказался перед выбором, который он больше не мог откладывать: пленение и унижение или быстрая, верная смерть от яда – того самого яда, который его жена держала под рукой, на случай, если ей тоже придётся выбирать. Ему оставалось лишь распечатать фалернское вино, выпить чашу и кануть в небытие. Таков был его план. Но когда наступил кризис, он не смог этого сделать. Был ли это страх смерти?

Возможно. Но, думаю, его воля прожить ещё один день, даже в горе и поражении, была просто слишком сильна. Он выбежал из шатра, сел на первую попавшуюся лошадь и ускакал, спасшись в самый последний момент. А ты, Филипп, поскакал за ним, оставив запечатанную амфору фалернского вина.

Цезарь посмотрел на Филиппа. «Это правда?»

Филипп опустил глаза и стиснул зубы. Его молчание было достаточным ответом.

Цезарь покачал головой. «И подумать только, будь я таким, как Помпей, жаждущим роскоши и самоудовольствия на каждом шагу, вместо того, чтобы наблюдать за последними этапами битвы, я мог бы сесть за тарелку оленины Помпея и кувшин его фалернского — победный пир! — и умер бы на месте, от яда. Или, вернее, мог бы умереть в любой день с тех пор, когда бы ни захотел выпить фалернского вина Помпея!»

Я кивнул. «Как сам Великий прекрасно знал. Он сказал мне это, когда позвал меня на свой корабль. „Цезарь ещё может получить по заслугам“».

Он сказал мне: «И когда он меньше всего этого ожидает. В один момент он будет жив, а в следующий — мёртв, как король Нума!» Я думал, он имел в виду, что среди вас есть убийца, или просто бредит, но он говорил о фалернском вине, которое, как он знал, попало к вам в руки и которое, как он надеялся, вы в любой день решите открыть и выпить.

«На это же, должно быть, надеялся и этот коварный вольноотпущенник.

А, Филипп? Ты знал о фалернском, но никогда меня не предупреждал.

Неужели ты надеялся, что я смогу выпить его и умереть той смертью, которую Помпей по своей трусости не решился потребовать для себя?

«Да!» — воскликнул Филипп. «К своему стыду, Великий обнаружил, что не способен на самоубийство, поэтому вместо этого отправился в Египет — что, по сути, было то же самое. Я часто задаюсь вопросом, не приехал ли он сюда, зная, что эти чудовища расправятся с ним и тем самым избавят его от бремени самоубийства. Но деяния людей живут после них, и мне оставалась одна надежда — что рано или поздно по дворцу прибегут гонцы с радостной вестью: «Цезарь мёртв! Никто не знает, как, никто не знает почему — он просто пил вино и вдруг упал».

«Умер! Неужели это яд? О, боже!» — человечек кипел от сарказма и ярости.

«И то же самое было бы, — холодно сказал Цезарь, — если бы я выпил в тот день вина на Антироде. Я бы умер, сражённый мёртвым!»

«„Мертвецы не кусаются“», — сказал я. «Так сказал Потин о Помпее.

Но он ошибался. Даже мёртвый, Помпей мог бы отомстить тебе, Цезарь. Но случилось так, что фалернец убил дегустатора королевы; и смятение, вызванное этим событием, едва не заставило тебя расправиться с Метоном, который, как ты теперь должен понимать, был невиновен с самого начала.

Цезарь искоса посмотрел на меня. «А как же алебастровый флакон, обнаруженный у Метона? Флакон, в котором, как мы знаем, был яд, и который был пуст, когда мы его нашли?»

С идеальной точностью расчета, словно у гонца в пьесе, солдат, охранявший дверь, вышел вперед и сообщил Цезарю, что прибыли остальные, которых он вызвал.

«Уведите это существо», — приказал Цезарь, обращаясь к Филиппу, — «и проводите остальных».

ГЛАВА XXVI

Первым вошёл Аполлодор, за ним – Мерианис. Оба выглядели мрачно. Я взглянул на Цезаря и увидел, как эта мрачность отразилась на его лице. Затем появилось другое выражение, трудно различимое – испуг, смирение, тревога?

на его лице промелькнуло выражение, когда Клеопатра вошла в комнату.

Я просил Цезаря созвать её приближенных без царицы и, по возможности, без её ведома; и вот она здесь. Она вошла в комнату, полностью облачённая в королевское платье, облачённая в золото-алый наряд, с короной-уреем в виде головы стервятника. Её вид сейчас сильно отличался от того, который она непринуждённо создавала в своих покоях на Антироде, и ещё больше от той соблазнительницы, которая появилась с ковра в этой самой комнате. Даже когда я видел её в парадных одеждах в приёмной комнате на официальных мероприятиях, она не обладала тем величием, которое исходило от неё сейчас.

Она бросила на меня обжигающий взгляд, а затем, уже мягче, перевела взгляд на Цезаря. «Консул желает снова допросить моих подданных?»

Цезарь прочистил горло. «Гордиан всё-таки смог пролить свет на события, произошедшие на Антироде».

Она подняла бровь. «Это как-то связано с вольноотпущенником Филиппом, которого я встретила в зале?»

«Возможно. Достаточно сказать, что фалернская амфора была отравлена ещё до того, как её открыли. Подробности мы обсудим в другой раз, но пока этот факт мне полностью подтвердился».

Королева медленно кивнула. «Это очень неловкий вопрос».

«Да. Как же так получилось, что пустой алебастровый флакон был обнаружен у Мето, если, как выяснилось, он не имел никакого отношения к отравлению?»

«Любопытная ситуация».

«Это действительно любопытно, Ваше Величество, и крайне огорчительно. И всё же я убеждён, что кто-то из нас может это объяснить».

В комнате повисла тишина. Наконец царица заговорила: «Разве самое простое объяснение не самое вероятное? Ты говоришь, что амфора уже была отравлена.

Но разве он не мог быть дважды отравлен? Флакон был найден у Метона; он был пуст. Я предполагаю, что Метон приобрел флакон у Гордиана – с ведома отца или без него – и замыслил использовать его, возможно, против тебя, Цезарь, или, возможно, чтобы покончить с нами обоими. Он достал амфору для тебя и принёс её Антироду; увидев возможность использовать яд, он принёс и его. Открыв амфору, он одновременно открыл и флакон и вылил его в амфору. Никто из нас этого не заметил, просто потому, что никто из нас не наблюдал. Вы говорите, что амфора уже была отравлена. Похоже, Метон действовал, не зная об этом, но с не меньшей злобой. Его преступление было не менее отвратительным из-за его чрезмерной активности. Царица, делая это утверждение, держалась прямо, говорила тихо и ровно, а взгляд её не дрогнул. Сам Цицерон, стоя на Форуме перед скептически настроенным жюри, не мог бы привести этот аргумент с большей убедительностью.

Но Цезарь не был убеждён. «Ваше Величество говорит совершенно разумно, но объяснение меня не удовлетворяет». Он перевёл взгляд на Мерианис, которая опустила глаза и прикусила губу. Жизнерадостная, улыбающаяся, прекрасная молодая женщина, приветствовавшая меня по прибытии во дворец, в этот момент казалась очень далёкой, сменившись измождённой фигурой с бегающими глазами и скрытными манерами, больше напоминавшими мне Филиппа. Со времён смерти Зои на Антироде я не видел улыбки на лице Мерианис. Каждый раз, когда я видел её, её вид становился всё более тревожным.

«Может быть, Мерианис, ты сможешь предложить более удовлетворительное объяснение?» — спросил Цезарь.

Она поежилась, хотя в комнате было тепло. Она подняла глаза ровно настолько, чтобы вопросительно взглянуть на королеву, которая ответила едва заметным кивком.

«Признаюсь», — сказала Мерианис дрожащим голосом.

«Объясни», — сказал Цезарь.

«Я сделала то, что сделала… чтобы причинить боль Мето. Это был постыдный поступок, недостойный жрицы Исиды».

«Продолжай», сказал Цезарь.