«Ты лжёшь! Отравлен он или нет, ты убьёшь меня прежде, чем я успею выйти из этой комнаты».

«Я человек слова, евнух! Решай сам. Возьмёшь чашу или нет».

По беганию глаз Потина я уловил яростный спор, бушующий в его душе. Пока у него есть разум и голос, чтобы просить, он ещё может придумать способ снискать милосердие Птолемея; но как только он выпьет из чаши, пути назад уже не будет. Меня самого вдруг охватило сомнение; логика моих доводов Цезарю была неотразима, я был в этом уверен, и всё же… Я вспомнил зарождающуюся вспышку интуиции, которую испытал, когда задавал вопросы Аполлодору, каким-то образом связанную с куском плавника, из которого он вырезал львиную голову; этот миг озарения, мимолетный и нерешительный, всё ещё казался абсолютно подлинным – и всё же он не имел никакого отношения к происходящему сейчас. Неужели я ошибся насчёт амфоры? Я поймал себя на мысли, что почти желаю, чтобы Потин отказался её взять.

Но в конце концов перспектива свободы, обещанная Цезарем, убедила Потина.

Он взял чашу, на мгновение взглянул на свое отражение в вине, а затем выпил ее одним глотком.

Я взглянул на тех, кто сидел на возвышении, и увидел, что все они затаили дыхание. Я оглянулся через плечо: гости на своих обеденных ложах выглядели как безмолвные зрители спектакля, с нетерпением ожидающие развязки. В дальнем углу зала я заметил двух египетских придворных и римлянина, который их поддразнивал; теперь все трое сидели рядом на одной кушетке, оторванные от своего веселья и ошеломлённые драмой, разыгравшейся на возвышении.

Потин вернул чашу Цезарю и выпрямился, окидывая окружающих вызывающим взглядом. Он облизнул губы, стиснул зубы и глубоко вздохнул. Он на мгновение крепко зажмурился, затем снова открыл глаза, улыбнулся и повернулся к Цезарю.

«Вот, Роман. Ты доволен?»

«Ты ничего не чувствуешь?»

«Только удовлетворение от по-настоящему хорошего вина. Жаль, что сам Великий не смог его попробовать! Ну что? Ты держишь своё слово, Цезарь? Теперь ты меня отпустишь?»

Цезарь запрокинул голову и долго смотрел на Потина, а затем перевёл взгляд на меня. Он выглядел недовольным. «Итак, Гордиан, похоже, ты был прав. Амфора не была отравлена, только дегустационный кубок. Неприятное происшествие на Антироде произошло из-за действий человека, которому, как я думал, я мог доверять, человека, который стал мне очень близок». Его взгляд метнулся в сторону царицы, но прежде чем он взглянул на неё, Потин издал звук, привлекший его внимание.

Звук вырвался из глубины горла евнуха, словно хрип, похожий на сдавленный вздох. Он дёрнулся, словно кто-то ткнул его в чувствительное место, и отступил назад, положив руки на живот. «Нет!» — прошептал он.

«Этого не может быть!» — Он поморщился и повернулся к царю. «Ты неблагодарная гадюка! Вы с сестрой достойны друг друга, и вы оба заслуживаете погибели, которую уготовил вам Цезарь!»

Он упал на колени, хватаясь за себя и содрогаясь. «Проклятие тебе, Цезарь! Да умрёшь ты так же, как погиб Помпей, изрубленный в клочья и весь в крови!» Он упал на бок и подтянул колени к груди. Когда он ещё дернулся, царь шагнул вперёд и сильно пнул его ногой, отчего тот скатился с помоста. Обмякшее и безжизненное тело евнуха тяжело рухнуло на пол.

Я посмотрел на Цезаря, который смотрел на мёртвое тело широко раскрытыми, немигающими глазами. Его лицо было словно воск; проклятие евнуха лишило его присутствия духа. Наконец он содрогнулся и стряхнул с себя чары. Он посмотрел на меня и с печальной улыбкой на лице сказал: «Итак, Гордиан, похоже, ты ошибаешься. Спутники царицы невиновны. Вина за то, что случилось на Антироде, всё-таки лежит на твоём сыне».

Я покачал головой. «Нет, консул, должно быть другое объяснение…»

«Тишина! Король избавился от предателя, который сумел очень высоко подняться.

Он высоко ценит меня. Я последую примеру короля. Я избавлюсь от предателя среди меня. Завтра Мето будет казнён.

Я отшатнулся назад, словно меня ударил Цезарь. Голова у меня закружилась, и я взглянул на Клеопатру. Царица улыбалась.

ГЛАВА XXV

«Как мило со стороны Цезаря, что он позволил нам этот последний визит», – сказал Метон. Он сидел на своей койке, глядя на сырые камни противоположной стены. Из высокого зарешеченного окна доносились звуки жаркого летнего утра: скрип кораблей на якоре, крики голодных чаек, крики матросов Цезаря, следящих за порядком. Ахилла номинально контролировал большую часть города, включая остров Фарос с маяком, а также небольшую гавань Эвност к югу от Фаросской дамбы, но контроль Цезаря над большой гаванью оставался незыблемым.

«Как это мило с его стороны?» Я покачал головой, полной паутины. Я провёл ужасную бессонную ночь, тщетно пытаясь придумать способ спасти сына. «Цезарь поступил очень любезно, позволив нам этот последний визит». Верный Метон! Верный Цезарю до конца, даже когда Цезарь готовится покончить с тобой.

«Что он ещё может сделать, папа? Кто-то пытался отравить его на Антироде.

Не я, но все улики указывают на меня. Он не может оставить такой поступок безнаказанным.

«Но какой смысл наказывать невиновного человека, да ещё и такого беззаветно преданного, как ты? Когда я думаю о жертвах, которые ты принёс ради этого человека, о том ужасном риске, на который ты пошёл…»

«Всё это я сделал по собственной воле. Я решил служить Цезарю. Он даровал мне эту привилегию. Не забывай, папа, что я начал жизнь рабом. Я никогда этого не забываю».

«Когда я тебя усыновила, все изменилось».

«Нет, папа. Прошлое никогда не исчезает, по крайней мере, не полностью. Ты сделал меня своим сыном и гражданином; ты полностью изменил ход моей жизни, и за это я тебе благодарен больше, чем ты можешь себе представить. Цезарь доверился мне, дал мне роль в своём грандиозном замысле и даже одарил меня своего рода любовью – и за это я тоже благодарен. Моя жизнь была богаче, чем я мог мечтать в детстве – тем богаче, что у меня не было ни права, ни причины ожидать, что меня ждут такие чудеса. Я никогда не принимал их как должное! Но ты отрекся от меня…»

«Мето, прости меня! Это была худшая ошибка в моей жизни. Если бы я мог это исправить, я бы это сделал».

Он пожал плечами. «Ты сделал то, что считал нужным. И теперь Цезарь сделает то, что должен. Возможно, он искренне верит, что я пытался его отравить; либо это, либо альтернатива для него просто неприемлема – что царица, по своим собственным причинам, оговорила меня. Он должен действовать; и если ему предстоит выбор между Клеопатрой и мной, то он выбирает Клеопатру; и кто я такой, чтобы возражать? Я всего лишь раб, которому посчастливилось возвыситься над своим положением; она – царица Египта и наследница Птолемеев, а если верить египтянам, то ещё и богиня. Её судьба предначертана звёздами; в великом замысле вещей моя судьба не имеет никакого значения».

«Нет, Метон! Я не приемлю такой идеи. Твоя жизнь так же важна, как и жизнь любого другого. Я провёл свою жизнь, шагая через хаос, устроенный этими так называемыми великими людьми и женщинами. Они ничем не лучше преступников и безумцев, но поскольку они совершают свои преступления в таких масштабах, от нас ожидается, что мы, остальные, должны преклоняться перед ними в благоговении. «Боги любят меня», – говорят они, чтобы оправдать свои преступления и привлечь людей на свою сторону; но если боги так любят их, то почему они умирают так ужасно? Вспомни, что случилось с Помпеем, которого выпотрошили, как рыбу, у берегов Египта. Вспомни ужасный конец, ожидавший Милона, Клодия, Марка Целия, Катилину, Домиция Агенобарба, Куриона – этот список можно продолжать и продолжать. Запомни мои слова: та же участь постигнет Клеопатру, и да, даже твоего любимого Цезаря».

«Ты теперь прорицатель, папа?» – безрадостно рассмеялся Мето. «Это просто возвращает нас к нашему старому спору, к той размолвке, которая заставила тебя отречься от меня. Ты считаешь, что я слишком слепо предан такому человеку, как Цезарь, что сознательно вношу свой вклад в тот хаос, который он, как ты это называешь, оставляет после себя. И, возможно, ты прав. Я разделяю твои сомнения. Разделяю твоё негодование по поводу того, что мир должен быть таким, какой он есть – таким суровым, жестоким и полным лжи. Но в конце концов, папа, я выбрал этот мир, избрал путь воина и шпиона; и за это я теперь заплачу, как рано или поздно заплатит Цезарь, если то, что ты говоришь, правда». Он поднял глаза и оглядел стену. «Но стоит ли тебе высказывать такие мятежные мысли, папа? Это ты предупреждал меня, что нам следует говорить осторожно, учитывая пористость этих дворцовых стен».

«Какое теперь это имеет значение? Цезарь принял решение. Он — царь Рима, пусть и не номинально, но фактически, и мы все в его власти».

«Думаешь, он позволит мне выбрать смерть? Я хотел бы пасть на меч, как благородный римлянин. Или он заставит меня выпить из амфоры, чтобы заплатить за преступление, которое я совершил, отравив её? Так же, как он заставил Потина выпить и умереть на глазах у всех этих людей».

Я содрогнулся и сдержал слёзы. «Цезарь не заставлял его пить — именно это сделало его смерть такой ужасной! Если бы вы видели Цезаря вчера вечером, Метон, как он сидел на этом возвышении и вершил правосудие, словно самый развратный азиатский властитель. Он сказал мне, что усвоил уроки правителя.

от царя Никомеда, и теперь он чувствует себя готовым передать эти уроки молодому Птолемею. Какой пример он подал своим обращением с Потином? Евнух был не лучше остальных, ещё один безжалостный интриган со склонностью к убийству, но и не хуже; он мог заслуживать смерти предателя, а мог и не заслуживать, но Цезарь так издевался над ним, заставляя его поставить на карту собственную жизнь ради удовлетворения любопытства Цезаря – эта капризность вызывала у меня отвращение. И Цезарь понимал, что в смерти Потина есть что-то неподобающее. Вы бы видели его лицо, когда евнух проклял его!

«Цезарь не верит в проклятия».

«Даже проклятие, произнесенное умирающим на последнем издыхании?»

Метон покачал головой. «Проклятие или нет, но когда человек мёртв, его больше нечего бояться. Что сказал сам Потин царю, оправдывая их заговор с целью убийства Помпея? „Мёртвые не кусаются“».

Я кивнула, затем напряглась и ахнула, почувствовав, как по мне пробежала дрожь.

Точно такой же интуитивный трепет я испытал в тот день, когда смотрел на резной кусок дерева Аполлодора, покачивающийся на волнах. Но теперь, вместо того, чтобы убежать, прежде чем я успел его схватить, озарение вспыхнуло в моём сознании во всей своей полноте, неотвратимо, неоспоримо.

Я повернулся и ударил кулаком в запертую дверь. «Тюремщик! Приди немедленно!»

Мето поднялся с койки. «Папа, ты не можешь сейчас уйти. Нам наверняка ещё многое нужно сказать…»

«И мы скажем это, Метон, когда-нибудь позже, ведь это не последняя наша встреча. Тюремщик! Выпусти меня! Мне нужно немедленно увидеть Цезаря!»

Я застал Цезаря одетым не как консул, в тогу, а в военную одежду императора, в его знаменитом красном плаще, слегка развевавшемся на морском ветру, который дул в высокую комнату с террасы, выходящей на маяк. В комнате царила напряжённая, суетливая атмосфера, словно в палатке командира на поле боя; так я вспомнил, как встретил Цезаря в его лагере близ Брундизия, как раз перед тем, как он изгнал Помпея из Италии, в окружении своей свиты молодых военачальников, которые гудели вопросами и докладами и сновали туда-сюда.

Увидев меня, Цезарь поднял руку, призывая замолчать офицера, который только что привлек его внимание. «Прошу прощения, офицеры, но мне нужно поговорить с этим гражданином наедине».

Все в комнате знали, кто я – отец осуждённого Мето, – и одни бросали на меня осуждающие взгляды, другие – сочувственные. Все собрались, свернули документы и карты и удалились в прихожую. Даже после того, как двери закрылись, я всё ещё слышал тихий гул их торопливых разговоров.

Я посмотрел на Цезаря. «У вас кризис, консул? Или правильнее сказать, император?»

«Сейчас своего рода кризис. Ахилл двинул часть своих сил вперёд, а другие отвёл в разные части города, очевидно, готовясь к нападению на наши позиции. Возможно, до него дошли вести о смерти Потина, и он так отреагировал; а может быть, нападение планировалось с самого начала. В любом случае, мы должны быть готовы к худшему».

«Атакует ли Ахиллас без прямого приказа царя Птолемея?»

«Это ещё предстоит выяснить. Даже когда вы прибыли, мы обсуждали различные способы донести волю короля до Ахилласа, не подвергая опасности ни самого короля, ни наших посланников. Ахилл убил двух посланников, которых я отправил к нему ранее. Этот человек не лучше разбойника! Он напоминает мне пиратов, похитивших меня в детстве».

«И мы все знаем, что с ними случилось». Распятие пиратов стало важной главой в легенде о карьере Цезаря.

Ахилл убил Помпея собственным мечом. Мне бы очень хотелось, чтобы его постигла та же участь, что и его сообщника, покойного Потина.

«Помпей был убит с согласия царя, — сказал я, — если не по его наущению. Будет ли наказан и царь?»

«Не говори глупостей, Гордиан. Как только пагубное влияние будет устранено, царь сможет по-настоящему проявить себя; я не сомневаюсь, что он и его сестра станут одними из самых верных союзников Рима». Ещё когда он говорил это, я заметил, что в его голове вертится какая-то другая, противоположная мысль; но мы отклонились от цели моего визита. Цезарь внезапно потерял терпение от нашей беседы.

«Ты видишь, Гордиан, что я очень занят; я позволил тебе встретиться лишь из-за твоей срочности и твоих заверений, что эта встреча принесёт плоды. Я послал за теми, кого ты просил меня вызвать; они должны быть здесь с минуты на минуту. Ты говоришь, что тебе достоверно известно, что произошло на Антироде, и что Метон совершенно невиновен. Тебе лучше доказать это».

«Те, кого ты призвал, знают правду, по крупицам. Если они признают то, что знают, Цезарь увидит истину во всей её полноте».