«Пломбы можно подделать».

Он покачал головой. «Я понимаю, что ты хочешь рассмотреть все варианты, папа. Но логическая цепочка ведёт прямо к алебастровому флакону. Флакон был там, он был пуст, и мы знаем, что в нём был яд». Он нахмурился. «Мы не знаем, когда и как его влили в вино, и влили ли его в открытую амфору, отравив всё фалернское, или только в чашу, которую Клеопатра поднесла Цезарю, а затем заставила Зою отпить.

В любом случае, я не понимаю, как это могло произойти так, чтобы никто из нас не заметил. Я сам сломал печать и открыл амфору; я сам вылил вино в чашу. Не представляю, как яд мог попасть в амфору; если, конечно, я сам этого не сделал.

«Мето!»

«Прости, папа. Но у меня была такая возможность, и я не понимаю, как кто-то другой мог бы сделать это без моего ведома».

«Тогда, возможно, отравлен был только кубок. Но когда? Вспомните; давайте проверим, помним ли мы оба последовательность событий в одинаковом порядке. Царица велела Мерианис принести золотые кубки. Мерианис принесла их. Царица показала один из них Цезарю, затем держала его, пока ты наполнял его из амфоры. Затем она поднесла кубок Цезарю, но прежде чем он успел выпить, она позвала дегустатора. Пришла Зоя. Царица передала золотой кубок Мерианис; Мерианис налила немного вина из золотого кубка в глиняный сосуд, который принесла Зоя; Зоя отпила из глиняного сосуда и быстро умерла от яда. Так ты это помнишь, Мето?»

Он кивнул.

Я нахмурился. «Но куда же делось вино, оставшееся в золотой чаше?»

Метон подумал: «Мерианис всё ещё держала чашу, когда Клеопатра подошла к Зое. Но тут Клеопатра позвала Мерианис, и Мерианис поставила чашу на стол и побежала к своей госпоже. Они немного поговорили, слишком тихо, чтобы мы могли расслышать; затем Мерианис пошла за Аполлодором».

«И вот Мерианис поставила чашу; но что с ней стало потом?»

Мето покачал головой. «Должно быть, от него когда-то избавились, чтобы никто из него не пил. Да, теперь я вспомнил! Это случилось после того, как ты покинул остров, папа, с теми людьми, которые проводили тебя обратно в твою комнату. Остальные остались на террасе. Вскоре прибыли ещё люди, те самые, что привели меня в эту келью; но прежде чем это произошло, царица велела Аполлодору перелить вино из чаши обратно в амфору…»

«Нума, чёрт! Теперь вся амфора отравлена, независимо от того, была ли она отравлена раньше или нет! Амфору нужно было оставить нетронутой».

«Папа, а это действительно имеет значение?»

«Подумай, Мето! Если бы отравленным было только вино в золотой чаше, а не в амфоре, то мы могли бы доказать, что ты не отравлял амфору и что яд, должно быть, был добавлен в чашу позже — в чашу, которая никогда не была у тебя! Но теперь мы не можем узнать, была ли амфора отравлена ранее или нет, поскольку она, несомненно, отравлена сейчас.

Это было сделано по велению королевы?

"Да."

«И Цезарь ничего не сделал, чтобы это остановить?»

«В тот момент Цезарь был занят моими допросами. Никто из нас не обратил особого внимания на то, что происходит с чашей. Но теперь, когда вы меня спрашиваете, я припоминаю, как Клеопатра говорила что-то о том, что чаша осквернена, и что никто больше не сможет из неё пить, и помню, как Аполлодор вылил содержимое чаши в амфору, так сказать, краем глаза».

«Удалось ли спасти амфору?»

Он наморщил лоб. «Полагаю, что да. Да, я помню, как Аполлодор заткнул пробкой кубок, осушив его, и в тот же миг меня увели. Думаю, кто-то из людей Цезаря, должно быть, унес амфору; поэтому я предполагаю, что она у Цезаря. Но, как вы говорите, мы уже знаем, что в ней яд, хотя бы потому, что вино из кубка было перелито в него».

«Ты прав. Я не понимаю, чем амфора может нам помочь. Я не понимаю, как всё это нам поможет». Особенно, подумал я, учитывая, что всё это Косвенные улики прямо указывают на твою вину, сын мой! «Тем не менее, немыслимо, чтобы человек с опытом и рассудительностью Цезаря стоял в стороне и позволял такой важной улике, как амфора, быть безнадежно испорченной».

«Возможно, ты не заметил, папа, но Цезарь не лучшим образом соображает в присутствии королевы».

«Мето! Оставь такие мысли при себе».

«Неужели так важно, папа, что я говорю, думаю или делаю? Мне конец. Я не пытался отравить Цезаря, но всё равно буду наказан за это преступление. Возможно, это и справедливо. Я стоял и ничего не делал, когда этот галльский мальчик, который преследует меня во сне, осиротел и стал рабом. Нет, это неправда — я участвовал в резне своим мечом, а своим стилосом восславил эту резню, помогая Цезарю писать мемуары. Теперь я умру за то, чего никогда не делал. Слышишь, как смеются боги, папа? Думаю, божества, правящие Египтом, должны быть такими же капризными и хитрыми, как наши боги».

«Нет, Мето! Ты не будешь наказан за преступление, которого не совершал».

«Если это развлечет богов, если это понравится Цезарю и удовлетворит царицу Клеопатру,

—”

«Нет! Я найду истину, Мето, и истина спасёт тебя».

Он невесело рассмеялся и вытер слезу. «Ах, папа, как я скучал по тебе!»

«И я скучала по тебе, Мето».

ГЛАВА XXIII

«Вы понимаете, что я разрешаю это только потому, что этого требует Цезарь». Царица сидела на троне в приёмной комнате на острове Антиррод, глядя на меня свысока. Когда я навещал её ранее в тот же день в сопровождении Мерианис, меня допустили к ней неофициально; атмосфера этого второго визита была совершенно иной. Мраморный пол жёстко давил на колени, и я ощущал в комнате явный холод, хотя на улице ярко светило послеполуденное солнце. «Аполлодор и Мерианис — мои подданные. Вы не имеете права допрашивать их».

«Слово «допрос» подразумевает враждебные намерения, Ваше Величество. Я лишь прошу разрешения поговорить с ними. Я хочу лишь установить истину…»

«Истина очевидна, Гордиан-прозванный-Искателем. По причинам, известным только ему, твой сын пытался сегодня кого-то отравить — возможно, Цезаря, возможно, меня, а возможно, и нас обоих. Если хочешь узнать правду, допроси его».

«Я уже допросил Мето, Ваше Величество. Но только опросив всех присутствовавших, я смогу установить точную последовательность событий…»

«Довольно! Я уже сказал тебе, что позволю это, но только потому, что сам Цезарь просил меня оказать тебе поблажку. С кем бы ты хотел поговорить в первую очередь?»

«Мерианис, я думаю».

«Очень хорошо. Выйди на террасу. Там ты её найдёшь».

Мерианис прислонилась к невысоким перилам, глядя на городской пейзаж за проливом. Она обернулась при моём приближении. Весёлое выражение, которое я привык воспринимать как должное, исчезло. Её лицо было обеспокоенным. «Правда ли, что они говорят?»

«Что ты имеешь в виду, Мерианис?»

«Армия Ахилла уже на пути к городу. Она может прибыть в течение нескольких часов».

«Так мне сказал Цезарь».

«Тогда события приближаются к развязке. Больше не будет этих танцев. Цезарю придётся выбирать между ними. И тогда мы увидим много смертей».

«Цезарь предпочёл бы примирение короля и королевы без кровопролития. Похоже, он всё ещё верит, что это возможно».

Она долго смотрела на меня, а затем опустила глаза. «Ты пришла не об этом говорить».

«Нет. Я хочу понять, что произошло сегодня утром».

«Ты был там. Ты видел. Ты слышал».

«Ты тоже там была, Мерианис. Что ты видела? Что ты слышала?»

Она снова обратила свой взор на город. «Мне жаль твоего сына, Гордиан».

«Зачем его жалеть, если вы считаете, что он пытался отравить королеву?»

«Мне жаль тебя, Гордиан. Мне жаль, что Египет принёс тебе такие беды».

Я попытался посмотреть ей в глаза, но она отвернулась. «Когда королева решила, что вино нужно попробовать, она послала тебя за Зои.

Где ты ее нашел?

«В ее комнате, примыкающей к личным покоям королевы».

«Не на кухне?»

«Конечно, нет! Дегустатору ни в коем случае нельзя приближаться к кухне. Дегустатор никогда не должен есть ничего, что нельзя объяснить. Зои была одна в своей комнате. Как и я, она была приписана к храму Исиды».

«Не жрица?»

«Нет, храмовая рабыня. Её жизнь была посвящена богине. Её долг – вкушать пищу царицы – был священным. Остальное время она проводила в созерцании богини».

«Глиняный сосуд, который Зои принесла с собой, — откуда он взялся?»

«Это была её личная чаша для питья, к которой никто другой не должен был прикасаться. Любую жидкость, которую Зои пила для королевы, она сначала наливала в эту чашу».

«Значит, хранение кубка было одной из обязанностей Зои?»

"Да."

«И вы к нему ни разу не прикоснулись?»

Мерианис наконец посмотрела мне в глаза. «Почему ты задаёшь такой вопрос?»

«Почему ты не отвечаешь?»

«Вы сказали королеве, что это не допрос».

«Откуда ты знаешь? Ты был там, спрятавшись за занавеской, когда я стоял на коленях в приёмной королевы?»

Она смотрела в воду и не отвечала.

«Ты был! А потом поспешил сюда, чтобы дождаться меня». Я покачал головой, увидев такой мелкий обман. «Это слеза на твоей щеке?»

Мерианис вытер его.

«Ты плачешь по Зои?»

«Нет. Её смерть была святой. Она заслужила благодарность Исиды и дар вечной жизни. Я ей завидую».

«Ты, Мерианис?

Я думаю, возможно, вы сделали для королевы столько же, если не больше.

"Что ты имеешь в виду?"

«Ты очень предан ей. Есть ли что-то, что ты бы отказался сделать для неё?»

«Я бы умер за королеву!»

Но убил бы ты ради неё? – подумал я. – Или помог бы отправить невинного человека – моего Сын — к его смерти? «Когда Зоя умирала на руках у царицы, Клеопатра позвала тебя к себе. Ты говорил шёпотом. Что было сказано?»

«Ты зашёл слишком далеко, Гордиан! Тебе не следует спрашивать о словах, сказанных мной наедине с царицей».

«Она что-то тебе говорила или о чём-то тебя спрашивала. Я видел, как ты посмотрел на Мето. Потом ты пошёл за Аполлодором. Что сказала тебе царица, Мерианис?»

«Повторить слова, сказанные королевой по секрету, было бы святотатством. Даже ваш великий Цезарь не может заставить меня сделать это!»

«Цезарь тебя не спрашивает. Я спрашиваю».

Мерианис покачала головой. «Если бы я могла спасти твоего сына, Гордиан…» «Значит, было сказано что-то, что ты не можешь раскрыть, что-то, что может спасти Мето».

Мерианис вздохнула, расправила плечи и повернулась ко мне. Если в ней и происходила какая-то борьба, то теперь она закончилась. Выражение её лица было безмятежным и непроницаемым, таким же непроницаемым, как у Сфинкса. «Пути богов порой неясны нам, смертным, Гордиан, но праведники подчиняются их воле и учатся не задавать вопросов. Не спрашивай меня снова, что сказала мне царица в тот момент».

«Пожалуйста, Мерианис...»

«Я так понимаю, ты хочешь поговорить и с Аполлодором. Следуй за мной».

Она провела меня через террасу и вниз по ступенькам к тенистому месту у воды. Аполлодор сидел на каменной скамье, прислонившись к стволу пальмы, и строгал небольшой кусочек плавника. Он угрюмо посмотрел на меня и щёлкнул запястьем. Нож выглядел очень острым.

Я повернулся, чтобы попрощаться с Мерианис, но она уже исчезла.

Я посмотрел на кусок плавника. Он был достаточно мал, чтобы удобно уместиться на ладони. Море обточило его, придав ему причудливую форму, напоминающую львиную голову. Своим ножом Аполлодор усиливал сходство.

«Ты очень умный парень», — сказал я.

Он хмыкнул.

«Должны ли мы говорить по-гречески?»

«Я прекрасно говорю по-латыни», — сказал он, мрачно глядя на меня.

У него был ужасный акцент, но я промолчал. «Вы, насколько я понимаю, с Сицилии».

«Родился там. Египет мне больше подходит».

«Как вы попали в королевский двор?»

Он пожал плечами. «Долгая история. Мы с королевой через многое прошли».

«Она, безусловно, очень доверяет вам. Должен сказать, ваши отношения кажутся мне… довольно двусмысленными».

Он возмутился. «Что это значит?»

«Ты не рабыня, как Зои. И не Мерианис, у тебя нет…

Как бы это выразиться? — манера поведения жреца. Ты не военный, как Кратип, и не придворный евнух.

«Ни в коем случае!» В доказательство он сделал незаметное движение, которое привлекло мое внимание к его набедренной повязке, накинутой на него таким образом, чтобы убедительно продемонстрировать разницу между ним и евнухом.

«Буду откровенен, Аполлодор. Однажды, когда я был у него, царь высказал предположение, что твои отношения с его сестрой не совсем подобающи».

«Правда? Насколько я понимаю, люди говорят то же самое о вашем сыне и Цезаре». Он злобно ухмыльнулся и отрезал ещё один кусок от коряги.

«Она, конечно, тебя балует».

"Как же так?"

«Вот ты сидишь, бездельничаешь весь день, без видимых дел...»

«Ты не понимаешь, о чём говоришь! Когда королева нуждается во мне, я всегда рядом; с тех пор, как она была девчонкой. Хорошие времена или плохие — и, скажу тебе, последний год был самым худшим из возможных. Были дни в пустыне, когда за нами по пятам шла армия Птолемея, когда даже самые стойкие были готовы потерять надежду. Но я — никогда! Я подавал пример другим, и если кому-то требовался пинок под зад, я его давал.

Нет, я не священник, но я знаю, во что верю.

«Ты веришь в королеву?»

«Почему бы и нет? Мужчина должен во что-то верить. Королева вдвое храбрее любого мужчины, которого я встречал, и втрое умнее. В ней есть искра, если вы понимаете, о чём я. Пока что я не встречал ничего лучше в этом мире, включая вашего драгоценного Цезаря».

«А царь Птолемей?»

Аполлодор сплюнул на землю. «Он так же бесполезен, как тот евнух, который водит его за яйца. А ты? Неужели ты ни во что не веришь?»

«Я верю, что мой сын никогда не подсыпал яда в чашу Цезаря».

Аполлодор напрягся. Он посмотрел на корягу в своей руке и бросил её мне. Я неловко уловил его хриплый смех.

«Что ты думаешь?» — сказал он.

Я повертел его в руке. Он придал льву свирепый вид, с рычащей пастью и огромными клыками.