«Его здесь нет», — пробормотал я. Аккуратно и методично я вытащил все вещи из сундука и разложил их на кровати. Теперь, столь же методично, я укладывал каждый предмет обратно в сундук, встряхивая туники, чтобы убедиться, что в складках ничего не спрятано, и открывая маленькие шкатулки для безделушек Бетесды, чтобы убедиться, что внутри не спрятан алебастровый флакон.

Поиски оказались безрезультатными. Флакона, подаренного мне Корнелией, у меня уже не было: Аполлодор обнаружил его у Мето.

Тем не менее, я молился о чуде, благодаря которому флакон всё-таки найдётся у меня в сундуке, с целой пробкой и содержимым. Теперь сомнений не осталось. Яд, который мне дала Корнелия – быстродействующий и относительно безболезненный – должен был быть тем же ядом, который убил дегустатора Клеопатры.

Моя реакция, когда я впервые увидел флакон в руке Аполлодора, была настолько спонтанной, настолько обличающей, что притворяться было бесполезно. Никакая ложь, сочинённая на месте, не удовлетворила бы Цезаря. Молчание тоже не было вариантом; отказ говорить противопоставил бы мою волю его воле, а также воле Клеопатры. У них обоих был богатый опыт получения информации от нежелающих подданных. Я, возможно, и выдержал бы некоторые страдания, но нужно было думать о Рупе и мальчиках. Я не допустил бы причинения им вреда, даже ради защиты Мето.

И в этом заключалась горькая ирония: после всех моих возражений, что Мето больше не мой сын, что наши отношения окончены и что он ничего для меня не значит, моим первым побуждением было защитить его. Цезарь сразу раскусил меня. «Если Мето действительно ничего для тебя не значит, Искатель, то почему ты молчишь?» — потребовал он. «Женщина лежит мертвой. Но что касается поступка королевы, то…

На моём месте! Что ты знаешь об этом алебастровом флаконе? Говори! Если придётся заставить тебя говорить, я это сделаю. Никто из нас этого не хочет, правда, Искатель?

Итак, я рассказал ему, откуда взялся флакон и как он оказался у меня. Когда я видел его в последний раз? Я не мог сказать точно. (На самом деле, последнее, что я помню, – это тот день, когда Мето заметил его, когда я подарил ему сувенир из Бетесды.) Как он оказался у Мето? Я попытался скрыть правду, сказав, что понятия не имею; но, услышав угрозу в тоне Цезаря, Мето сам заговорил.

«Я увидела это среди вещей папы в ту ночь, когда пошла навестить его в его комнате.

Он хранил его в багажнике. Я велел ему избавиться от него. Я думал, у него возникнет соблазн… воспользоваться им сам. Но с того момента и до сих пор я больше его не видел – пока этот сицилиец не вытащил его буквально из воздуха, словно показав фокус!

«Ты хочешь сказать, что Аполлодор сам нес флакон?» — спросил Цезарь.

«Мы уже знаем, насколько он талантлив в создании явлений из ниоткуда», — Мето сердито посмотрел на королеву.

«Довольно!» — сказал Цезарь. «Единственное, что мы знаем наверняка, — это то, что отец и сын знали об этом яде, и вот вы оба здесь, вместе с флаконом, содержащим его, и рабом, который умер, выпив его. Мето, Мето! Я и представить себе не мог…»

«Консул, подождите!» — я покачал головой. «Возможно, произошла ошибка».

«Какая ошибка?»

«Позволь мне вернуться в свою комнату и осмотреть свои вещи. Алебастровый флакон — довольно распространённый предмет. Возможно, тот, что в моей комнате, всё ещё там».

Я старался говорить убедительно, но даже мне эта возможность казалась маловероятной.

Цезарь, надо отдать ему должное, позволил мне рассмотреть эту версию. Пока его люди арестовывали Мето, другая группа солдат сопровождала меня обратно на материк, проводила меня в мою комнату и наблюдала, как я безуспешно обыскиваю вещи в сундуке. Единственным результатом стало предоставление дополнительных доказательств того, что Мето, должно быть, похитил яд после того, как впервые увидел его в моём сундуке.

Но как яд оказался в вине? И с какой целью? Я сидел на кровати, оцепенев от чудовищности произошедшего. Неужели мой сын действительно пытался лишить жизни Юлия Цезаря?

Мой сын: Эти слова невольно пришли мне на ум и остались там, не встречая возражений. Как я плакал по Бетесде, так и теперь я плакал по Мето, зная, что он, несомненно, потерян для меня навсегда. В тот момент я понял, почему так упорно сопротивлялся примирению с Мето с тех пор, как снова увидел его в Александрии. Дело было не в упрямой гордыне или непримиримом отвращении к самому Мето; дело было в страхе перед таким моментом. Потеряв Бетесду, как я мог снова открыться перед возможностью потерять человека, которого я…

Любимейший больше всех на свете? Метон, живший в таком рискованном положении, снова и снова подвергавший себя опасностям войны и шпионажа, связавший свою судьбу с огненной кометой карьеры Цезаря, – раз уж я наконец исключил его из своей жизни, то, конечно, лучше было бы не допускать его навсегда, иначе я мог бы столкнуться с невыносимой перспективой рано или поздно потерять его навсегда. Так и случилось, несмотря на все мои старания ожесточить своё сердце против него. Какое злополучное путешествие привело меня в Александрию!

Солдаты дали мне время прийти в себя, но не отступили; Цезарь приказал им не отходить от меня. Рупа стояла у окна, скрестив руки, нервничая и хмурясь. Мальчики ёрзали, кусая губы и переглядываясь, пока наконец Мопс не заговорил.

«Хозяин, что происходит? Что случилось? Это как-то связано с Мето, да?»

Я покачал головой. «Мальчики, мальчики, вас это не касается…»

«Нет, господин, это неправильно!» — Маленький Андрокл шагнул вперёд. «Мы с Мопсом, может, и рабы, а Рупа — ну, он просто Рупа, — но мы больше не дети. Случилось что-то ужасное. Мы хотим знать, что именно. Мы умные, господин…»

«И бесстрашный!» — воскликнул Мопс.

«И сильный!» — молча добавил Рупа, расправив свои бычьи плечи.

Единственным обитателем комнаты, который не сделал шаг вперед, был кот Александр, который устроился на подоконнике спиной к комнате и стал смотреть на гавань.

«Возможно, мы сможем помочь, Мастер».

Я смотрел на Андрокла, явно всё ещё ребёнка, несмотря на его протесты, и вспоминал Метона в том же возрасте. С тех пор Метон стал мужчиной. Он объездил весь мир и вернулся обратно, убивал других людей и сам едва не погиб, стоял рядом с Цезарем и окунул руки в волны истории; и всё же какая-то часть меня цеплялась за абсурдную мысль, что Метон такой же нежный и уязвимый, как Андрокл, что он всё ещё мальчик, нуждающийся в моей защите…

И мои упреки. В тот момент я наконец примирился с Мето и с тем человеком, которым он решил стать. Я отказался от ложного предположения, что несу какую-то ответственность за его поступки; я смирился с его неизбежной автономией; я признался себе, что всё же люблю его. Если бы он сейчас оказался в бедственном положении, я бы не стал его осуждать и сделал бы всё возможное, чтобы помочь ему.

«Метон обвиняется в попытке убить своего императора с помощью яда, который он получил из этого сундука», — сказал я.

«О, нет!» — сказал Мопсус.

«Это неправда, не так ли, Мастер?»

«Правда, Андрокл? Я не знаю».

«Но если Мето сделал такое, Мастер...»

«Тогда я отдамся на милость Цезаря. Я разорву на себе тунику, вырву себе волосы, буду бесстыдно умолять его; наверняка, все мои годы общения с адвокатами вроде Цицерона научили меня некоторым приёмам убеждения. Я воспользуюсь ими сейчас ради Метона».

«Но ведь Мето, конечно же, невиновен, Мастер!»

«Если это так, Мопс, то я намерен сделать всё возможное, чтобы оправдать его. Это чужая земля. Здесь правосудие существует по прихоти тех, кто принадлежит к определённому роду, а законы – это указы, издаваемые враждующими правителями. Законы не имеют ничего общего с истиной, а правосудие – с доказательствами. Думаю, скоро то же самое произойдёт и в Риме; Цезарь берёт пример с этих нильских крокодилов и намерен воссоздать их среду обитания вдоль Тибра. Однако даже в Египте правда есть правда, а доказательство есть доказательство, и, возможно, я ещё смогу что-то сделать для спасения своего сына».

«И мы тебе поможем», — настаивал Андрокл.

«Если боги позволят», — сказал я.

«Вы нашли его?»

Цезарь стоял у восточного окна своей высокой комнаты, глядя поверх крыш еврейского квартала в сторону далекого Нила.

«Нет, консул».

Он кивнул. Даже повернувшись ко мне спиной, я видел, что этот жест ему не понравился. Он стоял, заложив руки за спину, нервно вертя алебастровый флакон двумя пальцами. Он повернулся ко мне.

«Я только что получил тревожные новости. Как твои глаза, Гордиан?»

«Прошу прощения, консул?» «Встань здесь и посмотри на восток, за город, на эту размытую пустыню между этим местом и Нилом. Что ты видишь, Гордиан?»

«Не так уж много, консул. Размытое пятно, как вы сказали, да ещё и затянутое огромным облаком пыли».

«Именно. Это пыль, поднятая марширующей армией. По моим данным, вся армия Птолемея снялась с лагеря в пустыне и теперь движется сюда под командованием некоего Ахилла. Вы, я так понимаю, встречали этого человека?»

«Не совсем, консул».

«Но вы наблюдали его вблизи?»

«С большого расстояния я видел, как он убил Помпея. Позже, практически у меня под носом, я наблюдал, как он голыми руками душил египетского шпиона».

«Жестокая скотина!»

«Я считаю, что оба акта были совершены по велению короля, который

сделал бы убийство Помпея убийством, а убийство шпиона — казнью, если верить, что некоторые убийства являются убийствами, а другие — нет».

Цезарь искоса посмотрел на меня. «Я убивал людей в бою. Мои люди стали причиной смерти многих других. Назовёшь ли ты меня убийцей, Гордиан?»

«Я бы никогда не осмелился вынести такое суждение, консул».

Он фыркнул. «Ты уклонился от ответа, да? Ты всё больше напоминаешь мне Цицерона. Его манера коверкать слова, заламывать руки, бесконечные двусмысленности — его манера поведения с годами передалась и тебе, нравится тебе это или нет».

Я постарался говорить ровным голосом: «Время, в которое мы живём, повело нас по пути, который мы не выбирали».

«Говори за себя, Гордиан. Ты слишком много времени тратишь на оглядку назад. Будущее впереди».

«Будущее, которое вскоре приведет армию Птолемея к воротам Александрии?»

«Похоже, так и есть. Я никогда не планировал превращать Александрию в поле битвы. Я намеревался приехать сюда, уладить дела между царём и царицей и отправиться в путь. Вместо этого мне предстоит полномасштабная война, и мне не нравится такое положение дел. Я послал за подкреплением, но кто знает, когда оно прибудет? На данный момент их число велико, а наших мало. Конечно, силы под командованием Ахилла крайне нерегулярны по римским меркам. Основу составляют легионеры, прибывшие сюда при Габинии, чтобы восстановить покойного царя на престоле и поддерживать мир. Похоже, с тех пор они забыли своё происхождение и египтяне, женившись на местных женщинах и переняв местные обычаи. Тот факт, что один из них согласился хладнокровно убить Помпея, говорит нам, насколько они опустились от своего благородного начала. К ним присоединились наёмники, беглые рабы и иностранные преступники. У них нет ни дисциплины, ни верности; однажды, когда они захотели более высокого… Чтобы получить плату, они блокировали дворец, требуя её. Но они не разучились сражаться. Под командованием такого кровожадного командира они могут стать грозным противником.

Он начал ходить взад-вперед, вертя в пальцах алебастровый сосуд. Казалось, Мето был далеко от своих мыслей. Он снова заговорил:

«Некоторое время назад ты сказал, что убийство Помпея было совершено по приказу царя. Ты веришь в это, Гордиан? Сам ли царь Птолемей приказал убить его? Способен ли он отдать такой приказ без руководства Потина?»

«Конечно, вы знаете короля лучше меня, консул. Вы должны лучше судить о его характере и способностях».

«Разве я? Ты хочешь знать правду, Гордиан? Эти Птолемеи меня совершенно сбили с толку! Они оба вскружили мне голову. Это абсурд.

Выдающийся стратег, непревзойденный политик, покоритель Галлии, виновник падения Помпея — поставленный в тупик двумя детьми!»

Я не смог сдержать улыбки. «Клеопатра совсем не ребёнок, консул, какой бы юной она ни казалась людям нашего возраста. И — раз уж вы спросили моего мнения,

— Птолемей уже не мальчик. Он почти достиг того возраста, когда римский юноша надевает тогу зрелости и становится гражданином. Разве ты не был слишком развит в пятнадцать лет, консул?

«Возможно, я был развит не по годам, но вряд ли я был готов управлять такой страной, как Египет!

Когда мне было столько же лет, сколько царю... Лицо Цезаря смягчилось. «Примерно тогда я и потерял отца. Это случилось однажды утром, когда он надевал обувь. Он был сильным, энергичным мужчиной в расцвете сил; моим наставником, моим героем. Только что он был жив, завязывая ремешки на обуви. В следующий момент он пошатнулся и упал на пол, такой же мёртвый, как царь Нума. Его собственный отец умер точно так же — внезапно, в среднем возрасте, без всякой видимой причины. Возможно, какой-то изъян передался от отца к сыну; в таком случае я уже перешагнул отведённый мне срок и живу взаймы. Я могу умереть в любой момент; возможно, я упаду замертво, пока мы стоим здесь и разговариваем!»

Он посмотрел на далёкое облако пыли и вздохнул. «Я вспоминаю отца каждый день – каждый раз, когда надеваю ботинки. Для юноши, готового к взрослой жизни, потеря отца – это горе. То же самое случилось и с Птолемеем, хотя он был ещё моложе, когда умер Флейтист. Думаю, именно поэтому он так жаждет ласки и наставлений старшего».

Я нахмурился. «Ты говоришь о Потине?»

Цезарь рассмеялся. «Я избавлю тебя от предсказуемой шутки о мужественности Потина. Нет, Гордиан, я говорю о себе. На днях, в приёмной, когда я говорил об особой дружбе между царём и мной, я не просто сплетничал, как Цицерон».

«Думаю, я понимаю восхищение царя Цезарем, но не уверен, что понимаю...»