Представляете? Александр посмотрел на её лицо!

«И она посмотрела на лицо Александра», — сказал я, еще раз взглянув в глаза статуи и чувствуя необъяснимое смятение от того, что я первый моргнул и отвел взгляд.

Цезарь кивнул. «После смерти Александра Египет перешёл к его полководцу Птолемею, и эта статуя стала реликвией новой царской семьи. Знаете, подумал я, впервые войдя в эту комнату, зная, что царь Птолемей выбрал её для моих личных покоев, – я подумал, что эту статую привезли сюда специально, чтобы произвести на меня впечатление, чтобы я чувствовал себя как дома, ведь Венера – моя прародительница. Но если посмотреть, как пьедестал прилегает к полу, очевидно, что она занимала эту комнату очень давно, возможно, поколениями. Так что, похоже, гость был подобран к комнате, а не комната к гостю». Он улыбнулся. «А если присмотреться – вот, Гордиан, подойди ближе, она не укусит – можно увидеть тонкую, слегка обесцвеченную полоску на её шее. Видишь?»

Я нахмурился. «Да. Голову, должно быть, в какой-то момент отломили, а потом прикрепили обратно».

«Именно. И когда я это заметил, я задумался: этот жалкий евнух дал мне эту комнату, потому что знал, что Венера — моя предшественница, и хотел мне польстить? Или он поселил меня здесь, чтобы ещё раз не слишком тонко напомнить, что любой — даже божество — может лишиться головы?»

Я отвел взгляд от Венеры и подошел к другому окну.

Этот был обращен на восток, в сторону Еврейского квартала. На открытом пространстве за городскими стенами я различил извилистое русло канала, ведущего к Канопусу и Нилу за ним. «Отсюда потрясающие виды».

«Вам стоит посмотреть на них днём. Гавань с одной стороны, озеро с другой — трудно представить себе более идеальное место для города.

Теперь понятно, почему Александр думал, что когда-нибудь он сможет править всем миром отсюда, как только завершит его завоевание».

«Но у него не было возможности, — сказал я. — Прежде чем он успел насладиться плодами своих побед, он умер». В комнате воцарилась тишина. Даже Венера, казалось, затаила дыхание, ошеломлённая дурными предзнаменованиями.

«Вечер тёплый, — сказал Цезарь. — Может, пообедаем на улице, на террасе с видом на гавань?»

Я последовал за ним на мощёную плитами террасу, освещённую жаровнями на бронзовых треножниках с львиными лапами. Он сел на одну кушетку, а я – на другую.

Лунный свет, падающий на маяк, искажал мое восприятие перспективы и создавал иллюзию, что башня — это уменьшенная копия, и что если бы я протянул руку за балюстраду, то мог бы коснуться ее.

Я посмотрел на запад, где возвышалось массивное сооружение, даже выше комнаты, где находился Цезарь. «Что там?»

«Это театр, который представляет собой крутую стену, обращенную к городу и выходящую к гавани, к которой он имеет доступ. Он непосредственно примыкает к этому зданию; пространство между ними довольно узкое, и его легко можно укрепить».

«Укрепленный?»

«Да, камнями, грудами щебня и тому подобным. Я подумал, что театр мог бы прекрасно послужить цитаделью, легко защищённой от атак с суши и открытой для подкреплений с моря».

«Вы предполагаете необходимость в такой крепости?»

«Официально? Нет. Но оценка местности стала для меня второй натурой. Куда бы я ни шёл, я ищу опорные пункты, слабые места, укрытия, обзорные площадки». Он улыбнулся. «Я прибыл сюда, в Египет, с относительно небольшим отрядом, едва ли больше почётного караула; но небольшая группа хорошо обученных людей может выстоять против гораздо большего числа врагов, если правильно выбрать позицию».

«Будут ли в городе военные действия?»

«Нет, если войны можно избежать. Но нужно быть готовым ко всему, особенно в таком нестабильном месте, как Александрия».

«Понятно. Кажется, на террасе всего два дивана. Мы ужинаем только вдвоем?»

«Почему бы и нет? С момента моего прибытия в Александрию это будет первый вечер, когда я буду ужинать с кем-то, кто не военный, дипломат, евнух или шпион».

При последних словах я напрягся.

Цезарь смерил меня саркастическим взглядом. «Я прав, не так ли, Гордиан?

Ты ведь не... евнух, да?

Он рассмеялся. Я изо всех сил старался рассмеяться вместе с ним. Он захлопал в ладоши. Через мгновение подали первое блюдо – тилапию в шафрановом рассоле.

Официант, судя по всему, был ещё и дегустатором Цезаря. Выставляя блюдо на суд господина, он прошептал: «Просто восхитительно!»

Цезарь улыбнулся. «Эта трапеза — моя привилегия, Гордиан. Потин был довольно скуп, распределяя продовольствие среди моих людей, ссылаясь на нехватку продовольствия в городе, хотя мне кажется, что придворные царя питаются довольно сытно.

Но пока евнух морит голодом моих людей, я ем то же, что и они, — за исключением особых случаев, таких как этот.

Цезарь ел с удовольствием. У меня не было аппетита.

«Я все еще не понимаю, почему вы хотели меня видеть», — сказал я.

«Гордиан! Ты ведёшь себя так, будто я позвал тебя сюда, чтобы допросить. Я просто попросил Потина передать приглашение на обед, чтобы мы могли поговорить».

"О чем?"

«Ты меня немного вздрогнул в тот день на пристани, когда я увидел тебя среди королевской свиты. Прежде чем я успел показать тебя Мето, ты исчез.

Позже я спросил Потина, и он подтвердил, что я действительно видел Гордиана Искателя, одетого в тогу и стоящего рядом с этой необычной женщиной.

Мне любопытно узнать, как вы оказались в Александрии.

«Разве ты не спросил Потина?»

«Да, но у меня нет оснований верить тому, что говорит мне евнух. Я бы предпочёл услышать правду от тебя».

Я перестал проявлять интерес к тиляпии и стал смотреть на маяк.

«Я приехал в Египет со своей женой Вифездой. Она была больна. Она хотела искупаться в Ниле, веря, что его воды исцелят её. Вместо этого… она потерялась в реке».

Цезарь жестом приказал рабу убрать рыбу. «Значит, это правда. Потин мне так сказал. Прими мои соболезнования, Гордиан. Я знаю от Метона, как сильно ты любил свою жену». Он на мгновение замолчал. «Ты должен понимать, что это ставит меня в щекотливое положение. Метон ещё не знает, что ты здесь, в Александрии».

«Нет? Но в тот день, на лестничной площадке, я видела, как ты разговаривала с ним, сразу после того, как узнала меня. Он повернулся и посмотрел в мою сторону...»

«И никого не увидел, кроме, конечно, той необычной женщины, которая вдруг оказалась совсем одна, потому что ты исчез. Я не назвал твоего имени. Я просто попросил Мето взглянуть на человека в тоге и сказать мне, не обманывают ли меня мои глаза. Когда он посмотрел и не увидел человека в тоге, я оставил эту тему – ты, возможно, помнишь, я был довольно занят другим небольшим делом – обменом приветствиями с царём Египта. Позже, встретившись с Потином наедине – без Мето – я расспросил о тебе, и Потий рассказал мне о твоём прибытии в Египет. Я не видел смысла передавать эту историю через третьи руки Мето, по крайней мере, пока не смогу поговорить с тобой лично. В результате Мето остаётся в неведении о том, что ты в Александрии, и он знает…

Ничего о трагической новости о вашей жене, да и мне кажется неуместным сообщать ему об этом, когда вы здесь. Печальные новости, конечно же, должен сообщить его отец.

У меня сердце подпрыгнуло в груди. «Ты ведь не приглашал его сегодня вечером?»

«Нет. Мето не знает, с кем я сегодня ужинаю, он знает только, что я попросил о полной конфиденциальности», — он рассмеялся. «Возможно, он думает, что у меня связь с этой необыкновенной женщиной».

«Ее зовут Мерианис», — сказал я.

Цезарь улыбнулся. «Как правило, я предпочитаю всегда держать Метона рядом с собой. Он ведёт официальный дневник всех моих приходов и уходов — без его записей я бы не смог написать мемуары, — но иногда я всё же перевожу дух или ем без него. Твой сын сегодня вечером к нам не присоединится».

Я почувствовал боль в груди. «Пожалуйста, не называйте его моим сыном».

Цезарь покачал головой. «Гордиан! Война далась тебе очень тяжело, не так ли? В этом ты похож на Цицерона; ты процветал в прежние времена, когда все тащили друг друга по судам, нарушали законы, чтобы наказать политических врагов, бросали безрассудные обвинения и пускали пыль в глаза присяжным. Теперь всё изменилось. Всё уже не будет прежним. Боюсь, что наше время тебе уже не к лицу. Ты стал недоволен, раздражен – даже озлоблен – но тебе не следует вымещать злость на бедном Метоне. Ага, второе блюдо уже подано: сердцевина пальмы в пряном оливковом масле. Возможно, это блюдо понравится тебе больше, чем тилапия».

Цезарь ел. Я уставился на еду. Он затронул тему, которая не давала мне спать с тех пор, как я увидел Мето на лестничной площадке. Бетесда не была родственницей Мето по крови, как и я; но во всех отношениях она была ему матерью. Мето нужно было рассказать о её потере. Он хотел бы точно знать, что произошло; у него могли возникнуть вопросы, на которые только я мог бы ответить, сомнения, которые только я мог бы развеять. Разве он не заслужил, чтобы я рассказал ему правду, лицом к лицу?

Цезарь отпил вина. «Возможно, нам стоит поговорить о чём-нибудь другом. Насколько я знаю, вы были свидетелем гибели Помпея и даже помогали складывать его погребальный костёр».

«Это тебе Филипп сказал?»

"Да."

— Полагаю, вы его тщательно допросили после того, как Потин передал его вам в подарок.

«Это был неудачный момент. Будучи членом семьи Помпея,

– как ренегата и врага римского народа – Филиппа следовало бы доставить мне более сдержанно, вместе с другими военнопленными. Но я отнесся к нему с большим уважением. Его никогда не допрашивали в том смысле, в каком вы предполагаете; я сам долго беседовал с ним,

частной, как мы с вами сейчас говорим».

«Он наверняка рассказал вам все, что вы хотели бы знать о последних днях Помпея».

Филипп был откровенен в некоторых вещах, но умалчивал о других. Раз уж вы там были, мне очень хотелось бы услышать эту историю из ваших уст.

«Зачем? Чтобы позлорадствовать? Или чтобы избежать той же участи от рук ваших египетских хозяев?»

Его лицо потемнело. «Когда я взглянул на голову Помпея, я заплакал. Он не должен был встретить такой позорный конец».

«Ты хочешь сказать, что его должны были убить римляне, а не египтяне?»

«Да, я бы предпочел, чтобы он погиб в бою, а не из-за обмана».

«Чтобы ты мог приписать себе славу, убив его?»

«Я уверен, что смерть в бою также была бы для него предпочтительным вариантом».

«Но у Помпея был шанс погибнуть в битве при Фарсале. Вместо этого он бежал.

Конец его был ужасен, но быстр. Сколько людей, которых ты посылаешь в бой, умирают так же чисто и быстро, консул, и по скольким из них ты плачешь? Ты не можешь плакать по ним всем, иначе бы ты никогда не перестал плакать.

Он холодно посмотрел на меня, не выказав ни гнева, ни обиды. Думаю, он был непривычен к такому обращению и не знал, как к этому относиться.

Возможно, он подумал, что я немного сумасшедший.

«Есть и другие темы, которые мы могли бы обсудить, Гордиан. Например, пока я отсутствовал в Риме, жена держала меня в курсе городских событий.

Кальпурния написала мне особенно интересное письмо о том, в какую переделку ты попал, когда Милон и Целий пытались настроить народ против меня. Она также рассказала мне подробности твоей связи с этой замечательной молодой женщиной по имени Кассандра. Я узнал от Потина, что ещё одной целью твоего приезда в Египет было позволить брату Кассандры развеять её прах над Нилом.

«Да. Это было сделано в тот же день, когда была потеряна Бетесда».

«Какой ужасный день, должно быть, выдался для вас! Могу только представить себе горе, которое вы, должно быть, испытали, учитывая особую связь, возникшую между вами и Кассандрой. Но я рад, что моя жена смогла помочь с распоряжением имуществом Кассандры после её смерти. Насколько я понимаю, Кальпурния приложила особые усилия, чтобы вы приняли Рупу в свой дом и получили всю сумму, завещанную вам Кассандрой».

Это был тот Цезарь, которого я знал: непревзойденный политик, безошибочно находивший слабости противника, чтобы либо разоружить, либо уничтожить его. Цезарю не нужно было уничтожать меня, но если бы он мог разоружить мою враждебность, апеллируя к моим эмоциям, и привлечь меня на свою сторону, он бы это сделал. Его поведение по отношению ко мне в тот вечер было безупречным, но он сумел уколоть меня вину за то, что я избегал Мето, и теперь, в один миг…

После инсульта он напомнил мне о связи, которую Кассандра установила между нами, и об особой благосклонности его жены, Кальпурнии, ко мне после смерти Кассандры. Эти тонкие словесные манипуляции были для него второй натурой; возможно, он сам едва осознавал, что делает. И всё же я остро прочувствовал его слова.

«Кассандра была многим», — сказал он задумчиво. «Красивой, одарённой, удивительно умной. Я прекрасно понимаю, как ты её возжелал, восхищался ею, возможно, даже полюбил…»

«Я бы предпочёл не говорить о ней. Не здесь. Не с тобой».

Он долго смотрел на меня. «Почему нет? С кем ещё ты мог бы говорить о Кассандре, как не со мной? Мы с тобой многое повидали, Гордиан. Мы двое – те, кто выжил. Нам есть о чём поговорить. Нам следует быть друзьями, а не врагами! Я до сих пор не понимаю, чем я тебя обидел. Я доверил твоего сына. Я вознёс его на уровень, намного превосходящий тот, о котором большинство вольноотпущенников могли только мечтать. Жизненный путь твоего сына до сих пор был одним славным восхождением благодаря моей щедрости и его собственному сильному духу. Ты должен быть благодарен мне и гордиться им! Я не знаю, что с тобой делать. Метон тоже в недоумении. Каждый римлянин стремится угодить отцу, и Метон не исключение. Твоё отчуждение причиняет ему огромную боль…»

«Довольно, Цезарь! Ты должен побеждать в каждом споре? Должен ли каждый человек на свете дарить тебе свою любовь и преданность? Я не стану этого делать. Не могу. Я вижу, какой хаос устроили в мире такие, как ты и Помпей, и испытываю не любовь, а глубокую ненависть. Мой сын любит тебя, Цезарь, всем сердцем и душой, и телом тоже, по крайней мере, так утверждают сплетни. Разве этого тебе мало?»