На протяжении многих лет мои отношения с великим львом римского правосудия были неоднозначными. Более тридцати лет назад я добывал правду для Цицерона, когда он взялся за своё первое крупное дело, защищая человека, обвинённого в отцеубийстве, в мрачные дни, когда тень Суллы накрывала Рим. Я чуть не попал в немилость.

В ходе этого расследования его не раз убивали, и Цицерон тоже столкнулся со значительной опасностью, осмелившись бросить вызов одному из самых опасных придворных диктатора. Его неожиданный успех принёс нам обоим непреходящую пользу.

Но стремительный взлёт Цицерона на политической арене обнажил тёмную сторону его характера. Он был готов пожертвовать репутацией и даже жизнью своих соперников ради успеха, хотя и делал это осторожно, используя (некоторые сказали бы, извращая) закон. По мере того, как росли его слава и власть, моё сердце ожесточилось по отношению к Цицерону. Но когда такие люди, как Цезарь и Помпей, вытеснили его с политической сцены, их ужасающая безжалостность заставила Цицерона, даже в худшие свои времена, выглядеть благосклонным. Мои чувства к нему смягчились, но мне так и не удалось окончательно восстановить натянутые отношения между нами.

Мог ли Цицерон представлять угрозу Цезарю?

Когда надвигалась гражданская война, Цицерон колебался между Цезарем и Помпеем так долго, как только мог, и, будь такая возможность, избегал бы выбора какой-либо из сторон. В конечном итоге он встал на сторону Помпея и старого строя и сражался против Цезаря при Фарсале. После убедительной победы Цезарь счёл нужным помиловать Цицерона. С тех пор великий оратор, каковы бы ни были его истинные чувства к новому диктатору, хранил молчание.

Мне было не легче представить Цицерона заговорщиком, чем Антония, по разным причинам. Если Антоний был слишком дерзок и прямолинеен, то Цицерон был слишком осторожен и нерешителен. И, надо отдать ему должное, он был истинным защитником республиканских добродетелей: дебатов, компромиссов и консенсуса; такой человек, как Цицерон, предпочёл бы использовать все возможные законные пути, какими бы запутанными или шаткими они ни были, нежели прибегнуть к насилию. Но разве победа Цезаря не закрыла все политические и юридические пути оспаривания его власти? Что же оставалось делать истинному республиканцу, столкнувшемуся с перспективой пожизненного диктатора?

Это были странные дни. Если Кальпурния могла поддаться чарам гаруспика, если Антоний, человек действия, мог коротать дни в пьяном угаре, если александрийская танцовщица могла поселиться в доме Помпея, мог ли Цицерон стать заговорщиком-убийцей?

Чем он занимался во время моего отсутствия и после моего возвращения в Рим?

На что намекала Фульвия? Будучи настолько замкнутым, я понятия не имел. Когда я прочитал подробности в отчёте Иеронима, у меня отвисла челюсть.

Неужели это правда? Марк Туллий Цицерон, самый благочестивый адвокат в Риме (теперь, когда Катон уже умер), защитник чопорной добродетели и старомодных семейных ценностей, развелся со своей женой, с которой прожил более тридцати лет, и женился на своей подопечной, девушке по имени Публилия, которой было всего пятнадцать лет!

Странные деньки, в самом деле! Я рассмеялся во весь голос, представив себе Цицерона, женатого на девчонке-подростке. Это мне ещё предстояло увидеть своими глазами.

Смех снял напряжение. Внезапно мне стало очень сонно. Я потушил лампу и поплелся в постель, где Бетесда фыркнула и…

вздохнула и подвинулась ко мне, чтобы уместить меня под тонким покрывалом.

Первая римская тюрьма, Карцер, расположенная у подножия Капитолийского холма над Форумом, была построена сотни лет назад Анком Марцием, четвёртым царём Рима. Согласно легенде, именно шестой царь, Сервий Туллий, выкопал в Карцере подземную камеру, которая с тех пор навсегда носит его имя: Туллианум.

Это ужасное слово вызывало ассоциации с сыростью, тьмой, безвыходной ямой, местом безнадежного, беспомощного ожидания смерти. Однако это слово политики и военные произносили с гордостью, ведь на протяжении веков Туллианум был конечным пунктом назначения многих злейших врагов Рима, где они встречали свою смерть от руки римского палача.

Это был обычай, введенный королями, — проводить своих пленников в триумфальном шествии, лишённых всех знаков отличия и символов мирского статуса.

Иногда их раздевали догола, чтобы лучше продемонстрировать полное унижение после поражения и презрение победителей. Менее знатных пленников, выставленных на показ для развлечения римского народа, отправляли в рабство. Более знатных душили в Туллиане. После этого их тела сбрасывали по крутой лестнице на Форум, чтобы толпа могла видеть их тела.

Когда мы с Рупой шли через Форум к Туллиануму, повсюду вокруг нас шла подготовка к Галльскому триумфу, который должен был состояться на следующий день. Вдоль маршрута шествия возводились смотровые площадки с навесами для важных персон, а места, где обычно торговцы выставляли свои товары, уже расчищались, чтобы освободить место для ожидаемой толпы. С вершины Капитолийского холма до меня доносились крики рабочих, перемежающиеся с грохотом молотков и скрипом дерева; напротив храма Юпитера установили бронзовую статую Цезаря, а леса вокруг неё убирали для её официального открытия на следующий день.

На западном конце Форума, где над нами возвышался крутой склон Капитолия, мы подошли к высеченной в камне лестнице. У подножия ступеней стояли два стражника. Я предъявил пропуск, полученный от Кальпурнии – небольшой деревянный диск с печатью её перстня, отпечатанной на красном воске, – и нас пропустили, не сказав ни слова.

Узкие ступени круто поднимались вверх. Позади нас Форум представлял собой нагромождение колонн, крыш и площадей. На некотором расстоянии к северо-востоку, в недавно застроенном районе, примыкающем к Форуму, я видел сверкающий, цельный мраморный храм Венеры, воздвигнутый Цезарем в честь своей божественной прародительницы и покровительницы его побед. Храм был только что достроен; он выходил на обширную открытую площадь, окружённую портиком с колоннадой, который всё ещё был…

В процессе строительства, с установленным постаментом для монументальной конной статуи Цезаря. Храм Венеры должен был быть освящен в последний день четырёх триумфов Цезаря, что стало бы божественной кульминацией празднования его земных побед.

Но все эти возвышенные мысли улетучились, когда мы подошли к тщательно охраняемому входу в Карцер. Охранники снова посмотрели на мой пропуск от Кальпурнии и, не сказав ни слова, пропустили меня. Рупу заставили ждать снаружи. Тяжёлые бронзовые двери распахнулись. Я вошёл в Карцер, и двери с грохотом захлопнулись за мной.

Помещение, примерно двадцать шагов в диаметре, имело каменные стены и сводчатую каменную крышу. Естественный свет и вентиляция обеспечивались лишь несколькими маленькими окнами, расположенными высоко в стене, выходящей на Форум, перекрещивающимися железными решётками. В помещении стоял запах человеческих экскрементов и мочи, а также запах гниения; возможно, в стенах застряли дохлые крысы. Даже в такой тёплый день здесь было сыро и холодно.

Надзиратель, седой бык, настоял на том, чтобы мне снова показали пропуск. Он сердито посмотрел на пропуск, потом на меня. «Не стоит этого делать», — пробормотал он. «Если диктатор узнает…»

«От меня он ничего не узнает, — сказал я. — И полагаю, жена диктатора заплатила вам достаточно, чтобы вы держали рот на замке».

Он хмыкнул. «Я могу держать язык за зубами. Никто не узнает, что ты был здесь, пока ты не натворишь глупостей».

«Например, попытаться помочь заключённому сбежать? Я уверен, что это невозможно».

«Другие пытались. И потерпели неудачу», — он мрачно улыбнулся. «Но я думал скорее о том, как помочь ему избежать участи».

«Под смертью ты имеешь в виду? До того, как Цезарь успеет его казнить?»

«Именно. В этом случае мёртвый галл — бесполезный галл. Ты же не станешь проделывать такой трюк, правда?»

«Ты видел печать, которую я ношу. Чего тебе ещё нужно?»

«Твое слово как римлянина».

«Как римлянин, который прячется за спиной Цезаря и общается с другими, которые делают то же самое?»

«Верность Цезарю не обязательно то же самое, что и преданность Риму. Не обязательно быть лакеем Цезаря, чтобы иметь чувство чести римлянина».

Я поднял бровь. «Кто бы мог подумать? Туллианом командует помпеянец».

«Вряд ли! Я не лью слёз по неудачникам. Иначе я бы не справился с этой работой. Поклянись предками, что ты ничего не задумал».

«Очень хорошо. Клянусь всеми Гордиани, которые были до меня, что у меня нет намерений ни вредить Верцингеториксу, ни помогать ему».

«Хорошо. И не погибни! Это я тоже не смогу объяснить».

«Убит? Разве пленник не прикован?»

Надзиратель понизил голос. «Магия друидов! Говорят, он умеет наводить сглаз. Я никогда не смотрю ему в лицо. Каждый раз, когда мне нужно спуститься туда, я надеваю ему на голову мешок и смываю его фекалии в водосток».

С этим приятным образом в голове я сел на деревянную доску, привязанную к толстой, обитой тканью веревке; это было похоже на грубо сделанные качели, на которых мальчик мог бы повесить деревце. Надзиратель вручил мне небольшую бронзовую лампу с одним фитилем, а затем, используя лебёдку, медленно опустил меня через отверстие в полу. Это был единственный вход в Туллианум.

Когда моя голова прошла ниже края дыры, я спустился в мир, который был темнее, сырее и ещё более вонючим, чем комната наверху. Запах плесени, пота и мочи заполнил мои ноздри. Тусклый свет лампы померк, не достигнув окружающих стен. Внизу, медленно спускаясь, я услышал шуршание крыс. Я посмотрел вниз. Пола я не видел. На мгновение я почти запаниковал; затем я уловил отблеск света лампы на блестящем влажном каменном полу, который приближался всё ближе и ближе, пока мои ноги не коснулись его.

«Всё спокойно?» — крикнул сверху надзиратель. «Нет, не смотри на дыру! Головокружение начнётся. К тому же, свет ослепит. Закрой глаза на минутку. Дай им привыкнуть».

Закрывать глаза было последним, что я собирался делать в этом месте. Я отошёл от верёвки, держась за неё для равновесия, и поднял лампу так, чтобы осветить комнату, не ослепляя глаза. Постепенно я начал осознавать размеры помещения. Оно казалось больше, чем комната наверху, но, возможно, это была иллюзия темноты.

Я увидел человеческую фигуру, прижавшуюся к стене. Свет лампы тускло отражался от цепей, сковывавших его запястья и лодыжки. На нём была грязная, рваная туника. Его волосы и борода были длинными и спутанными. Когда он повернулся ко мне, свет лампы блеснул ему в глаза.

Итак, вот он, Верцингеториг, вождь галлов, человек, который выполнил почти невыполнимую задачу – объединить под единым началом племена, отчаянно независимые друг от друга. Ему почти удалось сбросить римское иго, но тактический гений Цезаря и его чистая удача в конце концов подвели его. Абсолютная беспощадность Цезаря также сыграла свою роль в его победе. Даже мой сын Метон, любивший Цезаря, был в ужасе от жестокостей, обрушившихся на галлов: деревни были сожжены, женщины и дети были изнасилованы и обращены в рабство, старики зарублены. Во время восстания Верцингеторикса Цезарь осадил город Аварик, не взяв ни одного пленного; всё население…

Сорок тысяч мужчин, женщин и детей были убиты. Цезарь хвастался этим злодеянием в своих мемуарах.

Последним оплотом галлов стала крепость Алезия.

Верцингеторикс считал, что сможет удержать позицию до прибытия подкреплений.

Прибыли, а затем уничтожили римские легионы объединёнными армиями галлов. Но подкреплений оказалось недостаточно, и римский блок крепости оказался непробиваемым; голодающие выжившие в конце концов были вынуждены сдаться. Римский полководец покончил бы с собой, но Верцингеторикс выехал из Алезии и сдался Цезарю. Если он думал, что Цезарь отнесётся к нему с почётом и уважением, он ошибался.

Верцингеторикс, должно быть, еще молод — Мето сказал мне, что галл был всего лишь подростком, когда начал свою кампанию по объединению своего народа, — но я бы никогда не догадался об этом по сломленной фигуре, прижавшейся к стене, по изможденному лицу, резко затененному светом лампы, или по затравленным глазам, сверкавшим, словно осколки обсидиана.

«Это тот самый день?» — хрипло прошептал он. Его латынь звучала с сильным галльским акцентом.

«Нет. Пока нет», — сказал я.

Он прижался к стене, словно желая исчезнуть в камне.

«Я здесь не для того, чтобы причинить тебе вред», — сказал я.

«Лжец! А зачем ещё ты здесь?»

Если бы он мог видеть моё лицо, подумал я, он бы успокоился. Я держал лампу перед собой. Свет падал мне в глаза. Он видел меня, но я его больше не видел в темноте.

Его дыхание участилось. Цепи загремели. Когда я вздрогнул и отступил назад, он издал звук, который, должно быть, был смехом.

« Ты боишься меня, Роман? Это круто! После всех побоев, которые ты мне устроил.

. ."

«Я здесь не для того, чтобы тебя бить. Я просто хочу поговорить».

«О чем поговорить?»

«Я друг одного человека, который приходил к вам в гости не так давно».

«Гость? Ко мне никто не ходит».

«Он был массилианцем. Его звали Иероним».

«А!» — услышал я его дыхание в темноте. В горле стоял хрип, словно в лёгких застряла мокрота. «Ты имеешь в виду Козла отпущения. Я не был уверен, существует он или нет. Думал, может, он мне просто приснился».

«Иероним был реален. Он был моим другом».

«Извини за мой плохой латынь, Роман, но мне кажется, ты говоришь в прошедшем времени».

«Да. Иеронимус мертв».

В темноте послышалось ещё одно дыхание. Из горла вырвался ещё один хрип. Затем раздался взрыв смеха. Он пробормотал что-то на родном языке.

Я покачал головой. «Что ты говоришь?»

«Человек, прославившийся тем, что обманул смерть, мёртв. А я, Верцингеторикс, всё ещё жив. По крайней мере, я так думаю. Насколько я знаю, это