Я коснулся лба трупа. Оцепенение начало отступать. Я разогнул пальцы окровавленных рук, сжимавших его грудь. Я выпрямил его ноги. Я разгладил гримасу на его лице и закрыл ему глаза.

«Иероним!» — прошептал я. «Когда я прибыл в Массилию — одинокий, несчастный, в страшной опасности, — ты принял меня. Ты защитил меня. Ты поделился своей мудростью. Ты заставил меня смеяться. Мне показалось, я видел, как ты умер там, в Массилии, но ты восстал из мёртвых! Ты поехал со мной в Рим, и я смог отплатить тебе за гостеприимство». Я покачал головой. «Тяжело видеть смерть друга однажды.

Теперь мне пришлось дважды пережить твою смерть! Теперь ты и правда мёртв, мой друг.

Я провела пальцами по его пальцам. Какие у него были длинные, изящные руки!

Я постоял немного молча, а затем вышел из комнаты. В соседней комнате меня ждали Кальпурния и Порсенна.

Я прочистил горло. «Эти письменные отчёты…»

Порсенна уже принёс их. Он поднял кожаный чехол для переноски свитков и пергаментов.

Я неохотно взял у Порсенны сборник документов. «Я начну читать их сегодня вечером. Если у меня будут вопросы, я ожидаю, что вы ответите».

их. Если есть хоть какой-то шанс узнать, как умер Иеронимус... и кто его убил...

Кальпурния не смогла сдержать улыбку победы.

«Но я не возьму с тебя платы, Кальпурния. И не буду слушать указаний твоего гаруспика. Что бы я ни узнал, я могу поделиться с тобой – или нет. Я работаю на себя, а не на тебя. Я делаю это для Иеронима, а не для Цезаря».

Её улыбка померкла. Глаза сузились. Она задумалась на мгновение, а затем кивнула в знак согласия.

Выходя, я прошёл мимо её дядюшки, который всё ещё сидел в саду. Гней Кальпурний, схватив свои жреческие одежды, злобно посмотрел на меня.

На небе не было ни облачка, и солнце стояло в зените, когда я покинул дом Кальпурнии и пересёк Палатинский холм. Я двигался по яркому, ослепительно-яркому миру без тени. Густой, горячий воздух, казалось, медленно кружился вокруг меня. Стены домов богатых без окон, окрашенные в оттенки шафрана и ржавчины, казались настолько горячими, что могли обжечь кончики пальцев.

На дворе был сентябрь, но погода была совсем не осенняя. В моём детстве сентябрь был месяцем игр среди опавших листьев и надевания плащей, чтобы согреться. Теперь всё кончено; сентябрь стал серединой лета. Те, кто разбирался в таких вещах, говорили, что римский календарь был несовершенен и постепенно сбился с ритма времён года.

Проблема была ещё хуже: календарь отставал от своего истинного положения на целых два месяца. Осенние, весенние и летние праздники по-прежнему отмечались по календарю, но в этом не было никакого смысла. Было что-то абсурдное в том, чтобы приносить жертвы богам урожая, когда до сбора урожая оставалось ещё шестьдесят дней, или праздновать освобождение Прозерпины из Аида, когда земля ещё лежала иней.

Неужели только старожилы, вроде меня, остро ощущали абсурдность нашего разрозненного календаря? Возможно, молодёжь просто принимала как должное, что сентябрь стал месяцем долгих душных дней и коротких ночей, слишком жарких для сна; но для меня разрозненный календарь олицетворял разрозненный мир.

Гражданская война, охватившая все уголки Средиземноморья, от Египта до Испании, наконец закончилась, но среди руин лежала многовековая Римская республика. У нас был календарь, который больше не мог считать дни, и сенат, который больше не мог управлять.

Но у нас был ещё Юлий Цезарь, и Цезарь всё исправит. Так утверждали его сторонники; так обещал Цезарь. Он восстановит Римское государство, сделав его сильнее, чем когда-либо. Он даже обещал исправить календарь; по слухам, подробности будут объявлены по завершении его предстоящих триумфов, после чего необходимое количество дней — два месяца

стоимость — будет добавлена к текущему году, а наступающий год с новыми пропорциональными месяцами начнется в гармонии с временами года и движением солнца.

Но мог ли Цезарь исцелить сломленный народ Рима? Даже боги не могут вернуть отрубленную руку или вырванный глаз телу, изуродованному войной. Другие, чьи тела могли не иметь следов насилия или лишений, тем не менее, были изменены страхом и неизвестностью, царившими над их жизнью столько лет, пока Цезарь и Помпей боролись за власть. Что-то в этих мужчинах и женщинах было не так, как прежде, не совсем правильно. Ни один врач не мог поставить диагноз их безымянной болезни, но она всё равно горела внутри них, изменяя их изнутри. Подобно календарю, они всё ещё функционировали, но уже не находились в гармонии с космосом.

Даже Кальпурния могла быть причислена к этим невидимым жертвам. Сообщница Цезаря и любовница его шпионской сети в столице – строгая логика, безжалостный прагматик – теперь призналась, что ею движут сны. Она позволила гаруспику вести свои дела, причём делала это за спиной мужа.

Я подошёл к Пандусу – длинной, прямой, обсаженной деревьями тропе, ведущей к воротам между Домом Весталок и Храмом Кастора и Поллукса. Я спустился из тихого покоя Палатина в шум Форума. Сенаторы и магистраты в тогах проносились мимо меня, а за ними следовали свиты писцов и подхалимов, похожих на маленьких Цезарей с высоко поднятыми носами. Их осанка и походка выражали такое чувство, будто миру придёт конец, если кто-то осмелится помешать им добраться до места встречи, куда они направлялись. Их самомнение казалось ещё более абсурдным, учитывая, что победа Цезаря сделала их ненужными.

Сенат вновь собрался, но все знали, что вся власть исходит от Цезаря. Его одобрение требовалось для принятия всех важных решений. Он держал в своих руках ключ от казны. Он обошёл выборы, чтобы лично назначать магистратов. Он раздал провинциальные наместничества своим друзьям и сторонникам и старательно заполнял десятки вакансий в Сенате людьми по своему выбору. Некоторые из этих новых сенаторов, к удивлению старожилов, таких как я, были даже не римлянами, а галлами, людьми, предавшими свой народ ради Цезаря, и теперь получавшими за это награду.

Однако жизнь на Форуме продолжалась так, словно гражданской войны никогда не было. Или, по крайней мере, так казалось; ведь Форум страдал от той же невидимой болезни, что и население Рима. На первый взгляд, всё, казалось, вернулось к норме. Жрецы приносили жертвы на ступенях храма, весталки поддерживали вечный огонь очага, а простые граждане стремились

компенсация от мировых судей. Но в глубине души всё было перекошено.

Люди просто жили по инерции, понимая, что все не так и, возможно, никогда больше не будет так.

Я слышал обрывки разговоров проходящих мимо мужчин. Все говорили о Цезаре:

«... возможно, ещё уйдёт в отставку. Я слышал такой слух».

«Вернуться к частной жизни, как Сулла? Никогда! Его сторонники не позволят этого».

«И его враги тоже. Они бы его убили!»

«У него не осталось врагов или тех, о ком стоило бы думать».

«Неправда! Говорят, что сын Помпея сейчас находится в Испании, собирая силы для сражения с Цезарем».

Мой сын Мето находился в Испании, служил в войсках Цезаря, поэтому я навострил уши, услышав это.

«Если это правда, — последовал ответ, — то Цезарь раздавит молодого Помпея, как насекомое! Поживём — увидим...»

«... и Цезарь, возможно, даже назовёт новый месяц в свою честь — месяцем Юлия! Календарь будет полностью пересмотрен, и это будет сделано с помощью астрономов из Александрии».

«Ну, пришло время — без каламбуров!»

«... и, как я слышал, все это будет продолжаться четыре дня подряд».

«Не четыре дня подряд, глупый ты человек! Четыре триумфа, да, но каждый с одним днём между ними. Нам понадобятся эти дни отдыха, чтобы прийти в себя после такого количества выпивки и пиршеств».

«Представьте себе! Четыре полномасштабные процессии, плюс публичные банкеты для всех жителей Рима, за которыми следовали спектакли, гонки на колесницах и гладиаторские бои…

Я не понимаю, как Цезарь может позволить себе устраивать такое зрелище».

«Он не может себе позволить этого не сделать. После всего, что нам пришлось пережить, жители Рима заслуживают праздника! К тому же, у него все деньги мира — в буквальном смысле.

Его завоевания сделали его самым богатым человеком в истории. Почему бы ему не поделиться частью добычи с нами?

«Не уверен, что правильно праздновать триумфами окончание гражданской войны. Столько римской крови пролилось».

«Дело не только в гражданской войне. Вы забыли о его победе над Верцингеториксом и галлами? Триумф за неё давно назрел. А ещё один триумф будет за подавление восстания Фарнака в Азии, и он, безусловно, заслужен».

«Конечно, как и триумф после победы над царём Птолемеем в Египте, хотя это было не совсем римское завоевание, не так ли? Скорее, улаживание семейной вражды. Сестра царя, Клеопатра, сохранила свой трон».

«Потому что она победила Цезаря!»

«Говорят, что королева сейчас в Риме, чтобы следить за своей мятежной сестрой,

Арсиноя, закованная в цепи и казненная в знак празднования египетского триумфа.

«Да, да, триумфы за победы Цезаря в Галлии, Азии и Египте — на них никто не может жаловаться. Но как насчёт триумфа, который уготован за его победу в Африке? Он там сражался с собратьями-римлянами. Бедный Катон! Кто бы мог возликовать по поводу его смерти?»

«О, вы, возможно, удивитесь. Римская толпа любит смотреть, как низвергают большого человека, особенно когда это делает ещё более крупный человек. И если Катон был лучшим полководцем, которого могла выставить оппозиция после гибели Помпея, то они заслужили поражение».

«Эй, ты! Что ты несёшь? Мой брат сражался за Катона, мерзавец, и погиб при Тапсе. Он был лучшим римлянином, чем такие, как ты, клеветник!»

Краем глаза я заметил начало потасовки и поспешил дальше.

Пройдя общественные здания Форума, я попал в лабиринт улиц, заполненных магазинами, предлагающими всевозможные товары и услуги.

Ближе всего к Форуму располагались более респектабельные закусочные, портняжные мастерские, сукновальщики, ремесленники и торговцы драгоценностями. Дальше атмосфера становилась всё более унылой, а клиентура – менее богатой. Я видел меньше тог и больше туник. Это был район Субура, известный своими грубыми тавернами и борделями. Теперь же здесь толпились ветераны Цезаря, многие из которых были искалечены или имели ужасные шрамы. Под полуденным солнцем они собирались у таверн, пили вино и играли на улицах, бросая кости, сделанные из костей.

Я видел, как группа уличных артистов разыгрывала представление для небольшой собравшейся публики. В отличие от своих театральных коллег, в таких труппах иногда присутствуют и женщины; те, что были в этой труппе, выделялись пышной грудью, едва скрываемой обтягивающими, прозрачными платьями. Скетч был скорее пантомимой, чем игрой: лысеющий развратник в костюме римского полководца (его доспехи были сделаны из олова), и самая пышногрудая из актрис, на которой была дешёвая имитация высокого египетского головного убора, называемого короной атеф, и почти ничего больше. Артисты, очевидно, изображали Цезаря и Клеопатру, и их шутовское взаимодействие становилось всё более откровенным. После нескольких непристойных каламбуров, включая сравнение интимной анатомии Цезаря с анатомией нильской речной лошади (существа, которое Геродот называл гиппосом потамьосом ), Клеопатра раскинула руки, широко расставила ноги и пустилась в непристойный танец. Каждая часть ее тела дико тряслась, в то время как ее возвышающийся головной убор оставался строго прямым и совершенно неподвижным; я вдруг понял, что он больше похож на фаллос, чем на корону атеф.

Танец показался мне одновременно возбуждающим и смешным, тем более, что я имела дело с настоящей царицей Александрии, которая была совсем не похожа на свою подражательницу. Более хладнокровной молодой женщины, чем Клеопатра, я никогда не встречала.

Считая себя живым воплощением богини Исиды, она относилась к себе весьма серьёзно, и мысль о том, что она когда-либо исполнит такой жуткий танец, была столь же восхитительна, сколь и нелепа. Сборщик подаяний для труппы, увидев, как я смеюсь, быстро подбежал к нему, протягивая чашу. Я пожертвовал небольшую монету.

Я двинулся дальше, разыскивая улицу, где, по словам Кальпурнии, я найду квартиру Иеронима.

Много лет назад, когда я жил в ветхом доме на Эсквилинском холме над Субурой, я почти каждый день гулял по этому району. Я знал его извилистые переулки как вены на тыльной стороне ладони.

Теперь я реже бывал в Субуре, и за эти годы многое изменилось. Высокие, тесно застроенные дома, некоторые из которых достигали шести этажей, были построены так дёшево, что часто обрушивались и почти так же часто сгорали. На их месте быстро возводились новые здания.

Целые улицы стали для меня неузнаваемыми, и на какое-то время я заблудился.

И вот, в мгновение ока, я оказался перед тем самым зданием, которое искал. Его невозможно было спутать. «Новенькое и шестиэтажное».

Кальпурния рассказала мне: «Свежая жёлтая краска на стенах, фонтан на углу и закусочная на первом этаже». Здание принадлежало ей. Одним из условий её соглашения с Иеронимом было предоставление ему бесплатного жилья.

Кэлпурния сказала мне, что в крошечном вестибюле я найду раба. Он был там отчасти для безопасности жильцов, но также и для того, чтобы они не разводили костры в своих комнатах и не занимались чем-то слишком опасным или противозаконным. Я столкнулся с небритым молодым человеком, одетым так неряшливо, что его можно было принять за нищего, забредшего с улицы, но подозрительный взгляд, который он бросил на меня, определённо принадлежал сторожу.

«Вы, должно быть, Агапий», — сказал я. «Меня зовут Гордиан. Меня прислала ваша госпожа». В качестве доказательства я показал ему кусочек сургуча, в который Кальпурния вдавила свой перстень-печатку. В качестве символа она использовала профиль царя Нумы с развевающейся бородой и в жреческой мантии. Кальпурнии могли проследить свою родословную от Кальпа; он был одним из четырёх сыновей благочестивого царя Нумы, жившего более ста лет назад и основавшего множество религиозных обрядов и жреческих чинов.