Он добрался до низа трибун и, возвышаясь над всеми вокруг, протиснулся сквозь толпу зрителей, ступил на триумфальную тропу и побежал к Арсиное.

Раздались удивленные вздохи и крики тревоги. Рупа был настолько крупнее принцессы, а его движения были столь решительны, что некоторые, должно быть, подумали, что он собирается на неё напасть. Вместо этого, не добежав до Арсинои, он повернулся и поднял руки, размахивая ими в воздухе, чтобы привлечь внимание толпы. В то же время он открыл рот и издал странный пронзительный звук, жалобный крик, эхом разнесшийся по всему Форуму.

Его поведение вызвало крики толпы.

«Кто этот большой парень?»

«Ужасно красивый...»

«И чего он хочет?»

«Он пытается что-то сказать...»

«Разве ты не видишь? Он, должно быть, немой».

«Хотя шумит он громко».

«Что он задумал?»

«Выглядит достаточно большим, чтобы делать с маленькой принцессой все, что захочет!»

Ликторы Цезаря, предшествовавшие триумфальной колеснице, не отставали от Арсинои. Увидев Рупу, первый из них вырвался из шествия и бросился к нему. Сердце у меня ёкнуло. Как и все остальные на трибунах, я вскочил на ноги.

Среди внезапно возникшего шума несколько голосов раздались отчетливее остальных.

«Ликторы защитят принцессу!»

«От чего? Немой не причинит ей вреда. Он хочет сбежать вместе с ней!»

«Куда бежать? Она направляется прямиком в Туллианум вместе со своим ручным евнухом!»

Последнее замечание относилось к Ганимеду. Поняв, что позади него что-то происходит, он обернулся. С выражением тревоги на морщинистом лице он лихорадочно побрел обратно к Арсиное, словно мог…

каким-то образом защитить ее, несмотря на свои оковы.

Но Арсиное ничто не угрожало. Под пристальным взглядом всех присутствующих Рупа повернулся к принцессе. На мгновение он навис над ней. Затем опустился на колени и низко поклонился. Широко раскинув руки, он коснулся губами её босой ноги.

На протяжении всего эпизода выражение лица Арсинои, вернее, его отсутствие, оставалось неизменным. Но когда губы Рупы коснулись её большого пальца на ноге, улыбка озарила её лицо, полностью преобразив его. Оно было похоже на лицо Венеры Милосской работы Александроса — безмятежное и отстранённое, возвышенное и величественное.

Реакция толпы была мгновенной и ошеломляющей, словно удар молнии с Юпитера. Люди вскидывали руки, охваченные волнением. Они смеялись, визжали, рычали, кричали. Некоторые подражали жалобному звуку, который издала Рупа, не насмехаясь, а выражая почтение.

Я посмотрел на Клеопатру, стоявшую напротив. Встречала ли она когда-нибудь Рупу? Думаю, нет, и ничто не указывало на то, что она понимала, кто целует палец ноги её сестры на глазах у всего Рима. Но на её лице была такая же мрачная хмурость, как ослепительная улыбка сестры.

Ганимед, подойдя к Арсиное и убедившись, что ей ничто не угрожает, опустился на колени рядом с Рупой. Неловко из-за цепей, он низко поклонился и поцеловал другую ногу царевны.

Толпа стала еще более ликовать.

Ликторы рывком подняли Рупу на ноги. Я затаил дыхание, опасаясь худшего, но ликторы лишь швырнули его обратно в толпу, где он разбросал зрителей во все стороны, словно валун, выпущенный из катапульты.

Ликторы потянулись к Ганимеду. Размахивая цепями, евнух сумел вырваться и, оставшись на коленях, склонился перед Арсиноей.

«Пощадите принцессу!» — крикнул кто-то.

«Да, пощадите принцессу!» — кричали другие.

Крик быстро превратился в скандирование: «Пощадите принцессу! Пощадите принцессу!»

Пощадите принцессу!»

«А как же евнух?» — крикнул кто-то.

«Убить евнуха!» — последовал ответ, за которым последовал взрыв хохота.

К песнопению было добавлено: «Пощади принцессу, убей евнуха! Пощади принцессу, убей евнуха!»

Ганимеда наконец подняли на ноги и подтолкнули вперёд, подгоняя его ударами ликторских жезлов. На его лице отражались одновременно торжество и отчаяние. Арсиноя, высоко подняв голову и всё ещё сияя улыбкой, продолжила свой медленный путь вперёд.

Принцесса скрылась из виду, и длинная вереница ликторов прошла перед нами, но скандирование продолжалось: «Пощадите принцессу, убейте евнуха! Пощадите

принцесса, убей евнуха!»

По какой-то магии группового мышления толпа спонтанно разделила скандирование между двумя сторонами триумфальной аллеи. Те, кто стоял напротив Капитолийского холма, кричали: «Пощадите принцессу!» Те, кто стоял по другую сторону, отвечали: «Убейте евнуха!» Две стороны соревновались, кто кричит громче. В центре этого оглушительного перестрелки появился Цезарь на своей триумфальной колеснице. Скандирования гремели взад и вперед, словно залпы соперничающих катапульт.

«Пощадите принцессу!»

«Убить евнуха!»

«Пощадите принцессу!»

«Убить евнуха!»

Цезарь выглядел раздосадованным и смущённым, но изо всех сил старался этого не показывать, как во время Галльского триумфа, когда солдаты дразнили его за юношескую связь с Никомедом. Я видел, как он поднял взгляд на ложу сановников и обменялся с Клеопатрой ошеломлённым взглядом.

Эти двое должны были бы разделить восторг толпы, увидевшей золотую статую царицы, но вместо этого им пришлось выслушивать восторженные возгласы в адрес Арсинои.

На трибунах мы все вскочили на ноги, и мои родные присоединились к скандированию. К счастью, мы были на стороне тех, кто призывал пощадить принцессу; сомневаюсь, что моя жена, дочь или невестка присоединились бы к призывам к смерти Ганимеда, но Дав мог бы это сделать, и кровожадные рабы не колеблясь. Я же молчал.

Словно пытаясь понять пыл толпы, Цезарь медленно обвёл взглядом трибуны, переводя взгляд с одного лица на другое. Он увидел мою семью, скандирующую вместе с остальными; увидел меня, стоящего молча. На мгновение его взгляд встретился с моим. Он никак не мог знать, что именно мой приёмный сын вызвал такую реакцию толпы.

Триумфальная колесница наконец скрылась из виду, за ней шествовали ряды ветеранов египетского похода. Заражённые энтузиазмом толпы, даже солдаты подхватили оглушительный сканд: «Пощади царевну, убей евнуха! Пощади царевну, убей евнуха!»

«О, Рупа!» — прошептал я про себя. «Что ты наделал?»

XIV

«Рупа, о чём ты думала? Ты могла бы быть уже мёртвой! Ликторы могли бы оттащить тебя в Карцер вместе с этими проклятыми египтянами и сбросить в Туллианум, и мы бы больше никогда не увидели тебя живой!»

Солнце село. Взошла луна. Изредка, здесь, в моём освещённом лампами саду, я слышал обрывки музыки и веселья с Форума, где всё ещё продолжался пир, последовавший за триумфом, с бесконечными египетскими деликатесами. Но мне не хотелось ни есть, ни пить. Каждый раз, когда я думал о том, какому ужасному риску подверглась Рупа в тот день, у меня кровь стыла в жилах.

«Но, папа, — возразила Диана, — что Рупа сделала противозаконного?»

«Я почти уверен, что гражданину не дозволено прерывать ход триумфа».

«Он не мешал. Он сам участвовал! Люди постоянно так делают. Выбегают на тропу, чтобы подразнить пленных, или поближе рассмотреть какой-нибудь трофей, или поцеловать солдата в щеку. Мы все такое видели. Если только Цезарь не издал какой-нибудь закон, запрещающий целовать пальцы ног девушек…»

«Рупа опозорила диктатора!»

«Я почти уверен, что это не противозаконно, папа. Цезарь — не царь.

Мы не живем и не дышим по его прихоти».

«Еще нет», — пробормотал я.

«И ничего страшного не произошло. Прибежали ликторы, сбросили Рупу с тропы, он скрылся в толпе, и на этом всё закончилось. Судя по всему, Цезарь даже не знает, что именно Рупа спасла принцессу».

«Спас принцессу!» — недоверчиво произнес я, поражённый чудовищностью произошедшего. Арсиноя была спасена, и Рупа нес главную ответственность за её спасение. «Иностранный вольноотпущенник не станет противоречить воле римского диктатора и отменять смертный приговор, вынесенный римским государством. Такого не бывает!»

«Но, видимо, так и есть, папа».

«Это был безумный поступок».

«Я думаю, это был ужасный героизм», — настаивала Диана.

«Я тоже», — сказала Бетесда.

Они подошли к Рупе и поцеловали его в щёки. Пока я его отчитывал, он хмурился и смотрел в пол, но теперь улыбнулся и обнял себя. Все мои увещевания были напрасны.

«Кроме того, — сказала Диана, — Рупа действовал исключительно импульсивно. В его поступке не было никакого преднамеренного поступка. Он просто не мог предвидеть последствия своих действий».

Я не был в этом так уверен. Раньше Рупа и его сестра Кассандра были уличными артистами в Александрии. Он был не актёром, а всего лишь мимом, игравшим тяжёлые немые роли; тем не менее, он, должно быть, научился предугадывать реакцию публики и управлять ею. Поклоны Арсиное и поцелуи её ноги искусно воздействовали на чувства толпы, и результат оказался именно таким, какого желала Рупа. В конце своего триумфа Цезарь подчинился воле народа; глашатаи возвестили, что принцесса будет пощажена и отправлена в изгнание, а Ганимед и другие пленники будут должным образом казнены.

Я пристально посмотрел в немигающие глаза Рупы. Конечно, его ум был среднестатистическим, но, поскольку он был немым и к тому же крепким, не недооценил ли я его природный ум? Пусть он и не обладал красноречием Цицерона, способного покорить присяжных тщательно подобранными словами, он всё же доказал, что способен воодушевить толпу одним смелым, идеально рассчитанным жестом.

«Кроме того, папа, ты хотел, чтобы Арсиною пощадили, как и всех остальных.

Признайтесь!»

«Бедная девочка!» — Бетесда покачала головой. «Египетская принцесса во власти этих римских тварей — ужас!» Больше, чем когда-либо, после нашего возвращения из Египта моя жена любила играть роль космополита-александрийца, ужаснувшегося римскому варварству.

«Бедняжка?» — я всплеснула руками. «Арсиноя — коварная царская девчонка, ответственная за сотни, а может, и тысячи смертей в Египте. Она казнила одного из своих военачальников! Она — змея, не хуже своей сестры».

«Даже при этом Цезарь не имел права угрожать казнью ребёнку просто ради понта», — настаивала Бетесда. «Это не делало ему чести. Он выглядел дурно, выставляя напоказ бедную девочку в цепях».

Мне пришлось согласиться. И, в конце концов, я не жалел, что Рупа поддался импульсу.

«Давайте больше не будем об этом говорить», — сказал я. «И пусть никто не хвастается этим перед другими женщинами на рынке, понятно? Вы можете сколько угодно хвалить Рупу здесь, в нашем доме, но никому больше не шептать об этом. Если Цезарь узнает…»

«Да, папа?» — спросила Диана. «Что может сделать этот большой и злой диктатор?»

«Давайте молиться, чтобы мы этого не узнали».

Цезарь пережил свои первые два триумфа. Единственный ущерб, который он понес, касался его достоинства, да и тот был незначительным. Насмешки солдат лишь усилили их расположение к нему, а его милосердие к Арсиное создало впечатление, что он не слаб и нерешителен, а решителен и мудр, и снискало ему ещё большую благосклонность толпы.

Если не от галлов или египтян, не от недовольного Антония или амбициозной Фульвии, не от одержимого любовью Цицерона или говорливого Брута, то откуда исходила угроза Цезарю, на которую намекал Гиероним? Вместо того чтобы радоваться тому, что диктатор без потерь пережил свои первые два триумфа, я испытывал ещё большую тревогу. Какая опасность могла грозить Цезарю в следующих двух триумфах?

Сначала должно было состояться празднование его недавней победы в Азии, где царь Понта Фарнак воспользовался гражданской войной между Помпеем и Цезарем, чтобы вернуть себе царство своего отца, великого Митридата.

Жестокость Фарнака была шокирующей, по крайней мере, для римлян: захватывая город за городом, он не только разграблял имущество множества римских граждан, но и практиковал кастрацию всех самых молодых и красивых мужчин, включая римских граждан, перед продажей их в рабство. Известия об этих зверствах вызвали возмущение во всем римском мире, но успехи Фарнака оставались незамеченными до тех пор, пока сам Цезарь, уладив дела в Египте, не восстановил римское господство в регионе.

Фарнак был разгромлен в битве при Зеле, бежал, спасая свою жизнь, но в конце концов был схвачен и убит одним из своих вероломных подчиненных.

После смерти Фарнака, практически не оплаканного, было трудно представить, кто мог выбрать Азиатский триумф в качестве места для попытки убийства Цезаря. Но разве Иероним не предполагал, что опасность придёт с неожиданной стороны?

Поздно вечером, просматривая труды Иеронима в поисках ссылок на предстоящий Азиатский триумф, я наткнулся в его личном дневнике на отрывок, который раньше не читал:

А что насчет этих домыслов, которые можно услышать о молодом Гае Октавии, Внучатый племянник Цезаря? Антоний повторяет эту историю с большим энтузиазмом, и для Насколько я знаю, слухи исходят от него (если это действительно только слухи). понимаю, что Антоний злится на Цезаря, но зачем ему распространяться непристойные сплетни об Октавии, если только он не думает, что Цезарь намерен сделать мальчика своим наследником, и Антоний воображает, что он сам этого заслуживает честь (даже если он не имеет кровной связи с диктатором). Или... может ли сказка правда? Я решил увидеть мальчика своими глазами, чтобы судить, Он мог соблазнить такого человека, как Цезарь. Встречу было легко организовать.

Октавиус — умный парень, которому легко становится скучно, он всегда ищет развлечений.

был весьма очарован мной.

А он Цезарю по зубам? Ну, думаю, он довольно симпатичный. не в моем вкусе; его лицо слишком широкое, а глаза слишком острые — я должен думать, что мужчина, скорее всего, порежет себя об эти глаза, чем чем потеряться в них. Но кто знает, что Цезарь мог получить Что с мальчиком? Октавиус амбициозен, а амбициозные мальчики... податливый. Цезарь шествует по миру, как Колосс Родосский, но даже великаны тоскуют по утраченной юности, и я должен признать, что у мальчика есть определенная Притягательная свежесть для него. Как говорит Антоний, Цезарь получает возможность играть Никомед и Октавий играют роль Цезаря.