Мне довелось оказаться на Форуме вместе с Иеронимом и обычными болтунами, когда Целий устроил свой шутовской трибунал рядом с трибуналом Требония. Я также случайно увидел выражение ужаса на лице Требония.

Что задумал Целий? Я подошёл ближе к его трибуналу. Болтуньи последовали за мной. Целий сидел в своём кресле, медленно поворачивая голову, чтобы окинуть взглядом длинную очередь тяжущихся, ожидающих встречи с Требонием, и любопытную толпу, которая начала собираться перед его трибуналом. На мгновение его взгляд упал на меня. Наши пути много раз пересекались в прошлом. Он кивнул мне в знак узнавания и одарил своей ослепительной улыбкой – той улыбкой, которая когда-то растопила сердце Клодии и ввергла его в бесконечные новые…

Озорство за эти годы. Наши взгляды встретились лишь на мгновение, но я предчувствовал все беды, которые он готовил для себя и многих других.

Целий встал со своего государственного кресла. Над тяжущимися, ожидавшими Требония и собравшейся толпой, воцарилась тишина.

«Граждане Рима!» – воскликнул Целий. У него был один из лучших ораторов в Риме, чей голос достигал больших расстояний с трубной ясностью. «Почему вы стоите здесь, выстроившись, словно послушные овцы в загоне, ожидающие своей очереди на стрижку? Магистрат, у которого вы ищете возмещения, абсолютно ничем не может вам помочь. У него связаны руки. Действующий закон не даёт ему никакой власти, кроме как причинить ещё больший ущерб. Всё, что может сделать городской претор, – это взглянуть на цифры, которые вы ему предъявляете, немного их подтасовать – словно мошенник, который рыщет по рынкам, подставляя чашу, в которой скрывается орех, – и отправить вас домой с меньшим, чем вы имели по прибытии. Римское правительство должно было бы сделать больше для своих трудолюбивых, многострадальных граждан! Вы не согласны?»

В этот момент послышались разрозненные крики стоявших в очереди – одни насмехались и издевались над Целием, другие же, наоборот, одобрительно завывали. Несколько человек в конце очереди, не слыша, уступили свои места, чтобы посмотреть, что происходит. Быстро распространился слух, что Целий устраивает какую-то политическую демонстрацию, и толпа быстро росла, так как люди прибывали со всего Форума. Требоний же продолжал заниматься своими делами, делая вид, что не замечает Целия.

«Граждане Рима, – продолжал Целий, – вспомните и оглянитесь назад, вспомните, что было чуть больше года назад, когда Цезарь перешёл Рубикон и изгнал самодовольных, самодовольных негодяев, управлявших государством ради собственной выгоды. Разве вы не почувствовали, как и я, прилив волнения, трепет предвкушения, когда перед нами внезапно предстали все славные возможности светлого будущего – возможности, которые были немыслимы всего за день, даже за час до того, как Цезарь сделал этот первый шаг через Рубикон? Внезапно, в мгновение ока, могло произойти всё, что угодно! Как часто в течение жизни человека

Открывается ли перед ним в жизни такая перспектива безграничной надежды?

Мир преобразится! Рим возродится! Честные люди наконец восторжествуют, а негодяи среди нас будут разбегаться, поджав хвосты.

Вместо этого – ну, вы знаете горькую правду так же хорошо, как и я, иначе бы вас сегодня не было здесь, выпрашивая крохи у городского магистрата. Ничего не изменилось – разве что в худшую сторону. Негодяи снова восторжествовали! Неужели за это люди сражались и умирали – за право богатых землевладельцев и ростовщиков топтать нас под каблуком? Почему Цезарь не положил конец этому бесстыдству? Граждане, вспомните о своих обстоятельствах ровно год назад и скажите мне: вам сегодня лучше? Если да, то вы, должно быть, землевладелец или банкир, потому что всем остальным хуже, гораздо хуже! Нам перерезали вены, и кровопийцы высасывают из нас все соки – и, как ни неприятно это говорить, именно сам Цезарь вложил им ножи в руки!

Несколько человек в толпе, большинство из которых были явно богаты, освистывали и издевались вместе со своей свитой из секретарей и телохранителей. Но эти крики тонули в гневных криках одобрения, раздававшихся из других. Некоторые из тех, кто поддерживал Целия, возможно, были наёмниками – засевать толпу активными сторонниками было одним из первых уроков, которые он усвоил у Цицерона, – но недовольство, которое он пытался использовать, было глубоким, и большинство слушателей были с ним согласны.

Требоний по-прежнему игнорировал ситуацию, пытаясь заниматься своими делами, но даже тяжущиеся стороны, с которыми он имел дело, слушали его только одним ухом, а другое пригнули, чтобы услышать, что говорит Целий.

Граждане Рима, Цезарь оказал нам всем великую услугу, перейдя Рубикон. Этим смелым поступком он положил начало революции, которая преобразит государство. Я сам с гордостью присоединился к этому делу. Я внёс свой вклад на поле боя, сражаясь вместе с Цезарем в Испании. Теперь военная борьба продолжается на новой арене, где мы всецело рассчитываем на успех. Но пока мы ждем вестей о окончательной победе, мы не можем оставаться безучастными. Мы должны продолжать двигаться вперёд здесь, в Риме. Мы должны добиться успеха в его отсутствие.

То, чего Цезарь, по каким-то причинам, не смог добиться, пока был здесь. Мы должны принять новое законодательство, которое принесёт реальную помощь тем, кто действительно в ней нуждается!

Толпа снова взорвалась. «Всё уже сделано! Заткнись и иди домой!» — крикнул один из критиков Целия.

«Ура! Ура Целию!» — крикнул грубиян, похожий на наёмного агитатора. Толпа так шумела, что даже Целию было трудно говорить сквозь этот гул.

Требоний отказался от попыток дать совет двум тяжущимся сторонам и откинулся на спинку своего богато украшенного кресла, крепко скрестив руки и нахмурившись.

«С этой целью, — крикнул Целий, повышая голос до боевого тона, чтобы его услышали, — с этой целью я начну с предложения нового закона о приостановке всех выплат по долгам на срок не менее шести лет. Повторяю, я попрошу Сенат ввести шестилетний мораторий на все существующие долги, без начисления процентов! Тем, кто был раздавлен долгами, наконец-то будет дан шанс встать на ноги. А если богатые ростовщики будут жаловаться, что умрут с голоду, то пусть едят восковые таблички, на которых эти займы были записаны!»

Толпа бурно отреагировала. Целий, чьё лицо пылало от волнения – думаю, толпа стала ещё больше и восторженнее, чем он ожидал, – сумел перекричать рев. «В ожидании принятия этого закона я учредил здесь сегодня свой трибунал. Я займу свой пост в своём кресле, а мои писцы запишут имена и обстоятельства всех граждан, которые в настоящее время имеют долги, чтобы их помощь можно было получить немедленно после вступления закона в силу. Пожалуйста, выстройтесь в очередь, начиная справа от меня». С этими словами он сел на своё кресло, выглядя весьма довольным собой.

Очередь тяжущихся к Требонию растаяла, когда они спешили встать в очередь к Целию. Зачем должнику тратить время на торг с городским претором, если закон Целия, если он будет принят, заменит любое мировое соглашение, установленное Требонием?

«Вот же кучка глупцов, — проворчал мне на ухо однорукий Канинин. — Ни за что на свете сенат не примет законопроект Целия. Если бы Цезарь этого хотел, он бы сам его принял. А если Цезарь этого не хочет, сенат даже не станет рассматривать. Целий просто затевает беспорядки».

«Но зачем?» — спросил я. «Какой смысл устраивать бунт?» Ведь бунт фактически уже начался. Воздух наполнился гневными криками и оскорблениями. Начались перепалки и драки. Рычащие телохранители окружили своих богатых покровителей, которые бросились спасаться от толпы. По знаку Требония, сердито взирающего на хаос со своего трона, вооружённые стражники принялись наводить порядок, хотя было трудно понять, с чего начать. Толпа была похожа на кипящий котёл, бурля отовсюду одновременно.

Что задумал Целий? Канинин был прав: пока Сенат был в руках Цезаря, у Целия не было никаких надежд на проведение собственных радикальных программ. К тому же, будучи претором, надзирающим за иностранными резидентами, он не имел законных оснований вмешиваться в урегулирование долгов. Просто ли он пытался из злости усложнить работу Требония? Или у Целия были определённые планы и цель, к которой он стремился?

Мы с Иеронимом, опасаясь безумия толпы, пробрались к краю толпы. Я отделался парой синяков от ударов локтями, но в остальном остался цел и невредим. Наконец мы нашли тихое место, чтобы перевести дух, рядом с храмом Кастора и Поллукса. Именно тогда я во второй раз увидел Кассандру.

Узкая платформа, выступающая перпендикулярно крыльцу храма и примыкающая к ступеням, находилась прямо над нашими головами.

Я случайно поднял глаза и увидел её, стоящую в одиночестве на платформе. Она наблюдала за бурлящей толпой позади нас и не обращала внимания на нас двоих, стоявших внизу.

Иеронимус заметил выражение моего лица и проследил за моим взглядом. «Прекрасно!» — прошептал он. Слово сорвалось с его губ невольно, словно вздох.

И она была прекрасна, особенно если смотреть снизу – с высоты, с которой проситель смотрит на богиню на высоком пьедестале. Конечно, ничего даже отдалённо божественного в ней не было.

Она не была величественной в своей потертой синей тунике или в своих неопрятных волосах, но в её осанке было какое-то редкое достоинство, которое немедленно привлекло бы внимание и уважение любого мужчины. Во мне же оно привлекало нечто большее. Я посмотрел на неё и почувствовал, как моё сердце замерло. Смутно припоминаемое чувство юности, одновременно волнующее и мучительное, пронзило меня, и я вдруг почувствовал себя человеком втрое моложе. Я упрекал себя за такую глупость. Я был старым, женатым мужчиной. Она была нищенкой, да ещё и сумасшедшей в придачу.

Она случайно посмотрела вниз и увидела, что мы смотрим на неё снизу вверх. Тогда я впервые взглянул ей в глаза и увидел, что они голубые. Её лицо было пустым, без всякого выражения – лицо Афины, вылепленное греческими скульпторами, подумал я, – и это само по себе казалось странным, учитывая, что она наблюдала за бунтом. Я представил себе птицу, наблюдающую за действиями людей внизу, равнодушную к их насилию друг над другом.

Она дёрнулась. Я подумал, что мы её чем-то напугали, и она вот-вот убежит. Но вместо этого её глаза закатились, колени подогнулись. Она покачнулась, потеряла равновесие и упала вперёд.

Сказать, что Кассандра буквально упала мне в объятия, было бы правдой, но обманчиво, придавая моменту романтический оттенок, которого в тот момент совершенно не было. На самом деле, когда я увидел, что она вот-вот упадёт, меня пронзила паника – не за неё, а за себя. Когда мужчина моих лет видит, как женщина падает на него с большой высоты, он думает не о героизме, а о своих собственных хрупких костях. И всё же я подозреваю, что инстинкт поймать падающую женщину силён в любом мужчине, независимо от возраста. Иеронимус отреагировал так же, как и я, и она упала нам обоим в объятия.

Момент был мучительно неловким. Мы с Иеронимусом фактически столкнулись, а мгновение спустя на нас упала Кассандра, и мы все трое чуть не рухнули на землю, сбившись в кучу.

Будь мы актёрами комедии Плавта, постановка не могла бы быть более уморительной. Благодаря чуду равновесия и противовеса мы с Иеронимом оба удержались на ногах.

Вместе нам удалось опустить нашу ошеломленную ношу на ее нетвердые ноги, поддерживая ее за руки, чтобы она держалась прямо.

У меня перехватило дыхание. Резкая боль пронзила позвоночник. Перед глазами поплыли круги. Всё это потеряло значение, когда Кассандра упала на меня, обняв одной рукой лицо, а другой – грудь.

Наблюдать за прекрасной женщиной на расстоянии – это одно. Внезапно ощутить в своих объятиях тёплое, твёрдое, дышащее тело – совсем другое. Именно для этого, чтобы переживать такие мгновения человеческого контакта, боги и создали нас. Именно это я почувствовал в тот миг, пусть даже и не осознавая этого.

Кассандра постепенно пришла в себя и отстранилась от меня, но лишь слегка, всё ещё оставаясь в моих объятиях. Через её плечо я увидел, как Иеронимус смотрит на меня с завистью. Я взглянул в глаза Кассандры и снова увидел, что они голубые, но не совсем того оттенка, который я ожидал. В них был лёгкий зелёный отблеск, или это была лишь мимолётная игра света? Её глаза завораживали меня.

«Я… я… упала?» — спросила она. Мне показалось, что в её латыни был лёгкий акцент, но я не мог его распознать.

«Ты. Оттуда сверху», — я кивнул в сторону платформы.

«И… ты меня поймал?»

«Мы тебя поймали», — сказал Иеронимус, раздраженно скрестив руки. Кассандра взглянула на него через плечо. Она осторожно высвободилась из моих объятий.

«Ты в порядке?» — спросил я. «Ты можешь стоять?»

"Конечно."

«Что случилось? Ты потеряла сознание?»

«Теперь я в полном порядке. Мне пора идти». Она отвернулась.

«Куда?» Я потянулся к ее руке, но остановился.

Куда она пошла, меня не касалось. Возможно, она тоже так думала, потому что ничего не ответила. Но мне казалось, что ей нужно было сказать что-то ещё. «Как тебя зовут?»

«Меня зовут Кассандрой». Она оглянулась на меня. Выражение её лица, на мгновение оживившееся после того, как она пришла в себя, снова стало отстранённым – выражением богини, птичьим или просто бесстрастным лицом сумасшедшей?

«Но это не может быть твоё настоящее имя», — сказал я. «У тебя должно быть другое имя».

«Должна ли я?» Она на мгновение смутилась, затем повернулась и пошла прочь медленным, невозмутимым шагом, высоко подняв голову и плечи, по-видимому, не обращая внимания на мужчин, которые время от времени попадались ей на пути, спасаясь от продолжающейся свалки перед трибуналами соперничающих магистратов.

«Какая необыкновенная женщина», — сказал Иероним.

Я просто кивнул.

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

VI

Моя беседа с Теренцией и весталкой Фабией дала кое-какие новые сведения о Кассандре, пусть и не очень много. Далее я решил обратиться к Фульвии, дважды вдове; в прошлом я оказал ей услугу, расследовав убийство её мужа, Клодия (в качестве частичной оплаты она отдала мне Мопса и Андрокла), и мог рассчитывать, по крайней мере, на тёплый приём у её порога. Итак, покинув дом Цицерона и вернувшись к себе, чтобы скромно пообедать и немного вздремнуть в самое жаркое время дня, я на закате отправился в дом самой знаменитой вдовы Рима.