Как и прежде, я взял с собой Дава для защиты. Прогуливаясь по знакомым улицам Палатина, я вспоминал те дни, когда Дав впервые появился в моём доме рабом, вскоре после того, как я впервые встретил Фульвию, потрясённую и скорбящую вдовую. Это казалось воспоминанием из другой эпохи. Неужели Клодий был убит на Аппиевой дороге всего четыре года назад? Рим был охвачен беспорядками. Радикальные сторонники Клодия сожгли здание Сената. Помпея призвали восстановить порядок и наделили практически диктаторскими полномочиями; он воспользовался ситуацией, чтобы организовать серию судебных процессов, изгнавших из Рима многих его врагов, раз и навсегда нарушив шаткое конституционное равновесие между его интересами и интересами Цезаря. Оглядываясь назад, можно сказать, что убийство Клодия стало той временной точкой между моментом, когда гражданская война казалась немыслимой, и моментом, когда она стала неизбежной. Убийство первого мужа Фульвии стало началом конца нашей разваленной Республики.

Её горе по Клодию было глубоким и искренним. Думаю, они были настоящими любовниками, а также партнёрами в более широком смысле; ведь Фульвия, как жена политика, всегда была полной противоположностью

Теренция Цицерона. Она была женщиной со своими взглядами, планами, проектами, союзниками и врагами. Она плела интриги и заговоры вместе с мужем и была его ближайшим советником. Его смерть лишила её не только мужа и отца для их двоих детей, но и её роли в политической сфере.

Женщины не могут занимать ни посты в Сенате, ни посты в магистратуре.

Женщины не имеют права голоса. По закону они даже не могут владеть имуществом от своего имени, хотя умные женщины находят способы обойти эти формальности, подобно тому, как женщины, заботящиеся о ходе мирских событий, находят способы использовать своё влияние, обычно через своих мужей. При жизни Клодия Фульвия была одним из самых влиятельных людей в Риме, как мужчин, так и женщин. Когда он умер, она была подобна сильному мужчине, внезапно парализованному и онемевшему.

Но такая умная, богатая и амбициозная женщина, как Фульвия,

– которая к тому же была яркой женщиной, пусть и не красавицей, – не долго терпеть беспомощность вдовства. Для определённого типа мужчин сочетание её качеств, должно быть, было почти сводящим с ума. Когда она согласилась выйти замуж за Гая Куриона, многие решили, что она нашла идеальную пару.

Он много лет входил в её окружение, входя в круг амбициозных, умных молодых людей с ненасытным аппетитом и бесконечными планами переделать мир по своему образу и подобию, таких, как Долабелла, Клодий, Целий и Марк Антоний. Некоторые говорили, что Фульвия предпочла бы Антония, если бы он был свободен и не был женат на своей кузине Антонии, и что Фульвия остановилась на друге детства Антония (некоторые говорили, что на любовнике) Курионе как на следующем по значимости кандидате; но большинство сходилось во мнении, что Курион был лучшим выбором, поскольку он был более податлив и менее склонен к разврату, чем Антоний.

Как и Антоний, Курион с самого начала вступил в союз с Цезарем и никогда не колебался в своей преданности и не ослаблял прозелитизма в его пользу. Более того, именно влияние Куриона привело Марка Целия в его ряды. Накануне войны Целий и Курион вместе выехали вместе с Цезарем, чтобы сопровождать его при переходе Рубикона. Но в то время как Целий в конечном итоге был низведен до должности младшего претора в Риме, Курион получил под командование четыре легиона. Когда Цезарь отправился в Испанию,

Он отправил Куриона на Сицилию, чтобы сразиться с помпеянскими войсками во главе с Катоном. Катон, дезорганизованный и неподготовленный, как и остальные помпеянцы, покинул остров без боя. Курион, воодушевленный лёгкой победой, оставил два легиона на Сицилии, а с двумя другими двинулся в Африку — и вот тут-то начались неприятности Куриона.

Некоторые утверждали, что завоевание Сицилии далось ему слишком легко, что оно привело к излишней самоуверенности и поспешным решениям. Другие утверждали, что именно молодость и отсутствие военного опыта Куриона привели его в ловушку царя Юбы. Другие же утверждали, что ему просто не повезло.

Африканская кампания Куриона началась достаточно удачно. Сначала он занял богатый порт Утика, который удерживал помпейский полководец Вар. Небольшой отряд нумидийских воинов, отправленный царём Юбой, попытался прийти на помощь городу, но Курион отбросил их. Он спровоцировал Вара на битву за городом. Там Курион совершил свою первую ошибку, которая лишь по счастливой случайности оказалась не фатальной. Он отправил своих пехотинцев в крутой овраг, где они легко могли попасть в засаду; но тем временем его кавалерия успела сокрушить левый фланг противника, и воины Вара, вынужденные отступить к городу, упустили удобный случай уничтожить противника.

Столь близкий к успеху удар мог бы заставить Куриона задуматься, но вместо этого он придал ему смелости. Он приготовился к осаде Утики.

Тем временем царь Юба собрал армию и выступил на выручку Утике. Юба был тесно связан с Помпеем, будучи покровителем его отца. И у него были основания ненавидеть Куриона, который в последние годы предлагал Риму силой присоединить Нумидию.

Курион получил известие о приближении Юбы. Встревоженный, он послал на Сицилию за двумя другими легионами. Но дезертиры из армии Юбы сообщили ему, что наступает лишь небольшой отряд нумидийцев.

Курион послал свою кавалерию, которая вступила в перестрелку с авангардом Джубы.

На основании полученных сведений Курион решил, что этот авангард и есть все нумидийские силы. Решив уничтожить его, чтобы продолжить осаду, он поспешил со своими легионами в бой. Стояла невыносимая жара; марш

По раскаленным пескам. Римляне наткнулись на всю нумидийскую армию. Их окружили и перебили.

Горстке людей Куриона удалось спастись. Курион тоже мог бы бежать и спастись, но он отказался бросить своих. Один из выживших, сообщивший Цезарю о катастрофе вскоре после его возвращения из Испании, передал последние слова Куриона: «Я потерял армию, которую мне доверил Цезарь. Как я мог противостоять ему?»

Курион сражался до тех пор, пока нумидийцы не убили его. Они отрубили ему голову и отправили трофей царю Юбе. Фульвия снова осталась вдовой.

Размышляя о её положении, представляя её настроение, я ощутил некоторую нерешительность, приближаясь к её дому. Само сооружение представляло собой устрашающий вид – гигантская, чудовищная крепость, возведённая Клодием на Палатине, роскошная ставка, из которой он командовал уличными бандами, находившимися под его началом.

Крутые террасы, увитые розами и сверкающие разноцветной мраморной облицовкой, обрамляли огромный передний двор, служивший Клодию местом сбора для обращения к своим сторонникам. Железные ворота были открыты, и, когда мы с Давом шли через передний двор, хрустя гравием под ногами, я взглянул на лестницу, ведущую к широкому крыльцу, и увидел чёрный венок на массивной бронзовой двери. Спустя девять месяцев после своего вдовства Фульвия всё ещё носила траур по Куриону.

Мы поднялись по ступеням. Огромное бронзовое кольцо на двери служило молотком. Дав поднял его и опустил, издав глухой, гулкий звон. Мы ждали. Насколько я мог судить, глазок в двери не открывался, но меня не покидало жуткое ощущение, что за мной наблюдают. Страсть Клодия к устройству потайных ходов, скрытых дверей и скрытых лазов была общеизвестна.

Наконец я услышал звук откидывающегося засова с другой стороны двери, и она медленно открылась, слегка поскрипывая на петлях. Раб атлетичного телосложения провёл нас внутрь, затем быстро закрыл дверь и позволил тяжёлой деревянной балке вернуться на место, надёжно заперев её.

Я уже бывал в этом вестибюле, в часы и дни, последовавшие за убийством Клодия. Похоже, Курион, став новым хозяином дома, не внёс никаких изменений.

Полы и стены были из полированного мрамора. Красные драпировки с золотыми нитями обрамляли проход, ведущий в атриум, где потолок, поддерживаемый высокими чёрными мраморными колоннами, поднимался на высоту трёх этажей. В центре атриума находился неглубокий бассейн, украшенный мерцающей мозаичной плиткой сине-чёрного и серебристого цветов, изображающей ночное небо и созвездия. Само небо, видимое через отверстие высоко наверху, только начинало приобретать насыщенный синий цвет сумерек.

Я повернулся к рабу, который нас впустил: «Передай своей госпоже, что Гордиан…»

«Хозяйка знает, кто ты и зачем пришёл», — сказал он с сардонической улыбкой. «Следуй за мной».

Он провел нас по залам и галереям, украшенным фресками и статуями. Рабы бесшумно двигались, зажигая жаровни и лампы, вмонтированные в канделябры на стенах. Я был почти уверен, что уже проходил по этим коридорам, но дом был настолько огромным, что я не мог в этом быть уверен. Наконец мы поднялись по лестнице и оказались в комнате с большими окнами, ставни которых были распахнуты, впуская остатки дневного света. Стены были окрашены в зеленый цвет и украшены сине-белой рамкой с геометрическим греческим узором. Сквозь окна я видел золотистый свет заходящего солнца, скользящий по крышам Палатина и дарящий теплое сияние храмам, обращенным на запад, на вершине далекого Капитолийского холма. Отражённое сияние заливало комнату, создавая ощущение уюта, несмотря на высокий потолок и захватывающий вид.

Фульвия и её мать, Семпрония, сидели перед одним из длинных окон, одетые в столы тёмно-синего цвета. Маленькое дитя — сын Куриона — пыталось пройти по одеялу у ног женщин.

Других детей Фульвии — сына и дочери от Клодия — в комнате не было.

«К вам пришли гости, госпожа», — сказал раб.

«Спасибо, Трасо. Можешь идти». Фульвия, переведя взгляд на меня, подняла стило с восковой таблички, на которой писала, и отложила стило и табличку в сторону. Ходила такая крылатая фраза о Фульвии и её амбициях: «Она не рождена для прядения». Действительно, было трудно представить, как я войду в её

Присутствие и обнаружение её за каким-то обычным женским занятием. Вместо этого, словно человек дел, которому нужно было держать в голове множество идей и проектов, она держала при себе восковую табличку и стилос.

Её мать, Семпрония, несмотря на суровые черты лица, казалась более материнской из них двоих. Она не обращала внимания ни на Давуса, ни на меня, лишь кудахтала и ворковала, а потом протянула руку к маленькому мальчику на одеяле, подбадривая его подняться и сделать ещё один неуверенный шаг.

«Спасибо, что приняли меня, Фульвия. Но мне интересно, как вы узнали, что это я, если я ни разу не представилась?»

Она взглянула на сына, который на мгновение удержался на ногах, прежде чем опуститься на четвереньки, а затем снова посмотрела на меня. «В одном конце крыльца есть потайной глазок. Фразо внимательно рассмотрел тебя, а затем побежал описать тебя. Это мог быть только ты, Гордиан».

«Нос как у боксера; густые седые волосы цвета стали с проседью, но глаза сверкают, как у мужчины вдвое моложе; борода, подстриженная женой по ее вкусу».

«Вообще-то сейчас мне бороду подстригает моя дочь Диана.

Но я боялся, что ты забыла меня, Фульвия.

«Я никогда не забываю человека, который может быть мне полезен», — она перевела взгляд на Давуса. «Но, кажется, я не встречала этого другого парня.

«Плечи как у титана, — сказал Трасо, — но лицо как у Нарцисса».

«Это Давус, мой зять. Трасо также сказал мне, что ты знаешь, зачем я пришёл. Удивительно, ведь я сам в этом не уверен».

Она улыбнулась. «Неужели? Я видела тебя на похоронах; ты, должно быть, видел меня. Я почти ожидала, что ты зайдешь ко мне. Полагаю, речь идёт о Кассандре?»

Семпрония резко хлопнула в ладоши. Прибежала рабыня. Семпрония поцеловала внука в лоб и велела девушке вывести его из комнаты. Когда его выносили, мальчик заплакал. Его вопли разнеслись по коридору и затихли. Семпрония укусила себя за указательный палец и заёрзала, но Фульвия никак не отреагировала.

«Надеюсь, вы не отослали мальчика из-за меня», — сказал я.

«Конечно, нет», — сказала Семпрония, наконец взглянув на меня и приподняв бровь при мысли о том, что я могу считать себя достаточно важным, чтобы заслужить какие-либо действия в отношении ее внука.

С тех пор, как я видел её в последний раз, один её глаз стал мутно-белым; казалось, он смотрел на меня пронзительнее другого. Под её взглядом я слегка содрогнулся. Странно, что женщина, такая нежная к ребёнку, может быть так пугающа для взрослого мужчины. «Если уж говорить о ведьме, то присутствие мужчины-ребёнка неуместно», — сказала она.

«Это и есть Кассандра? Ведьма?»

«Конечно, — сказала Семпрония. — А ты думал, она простая смертная женщина?»

«Она, несомненно, была… смертной», — тихо сказал я.

«Её убили, да?» – спросила Фульвия. Теперь, когда они обе смотрели на меня, я понял, что взгляд дочери не менее пронзителен, чем у матери, но почему-то мне не было неприятно, что Фульвия смотрит на меня так открыто. Взгляд Семпронии был язвительным; он обнажал мужчину. Взгляд Фульвии казался очищающим, словно его целью было снять любые завесы смущения или непонимания, которые могли встать между нами. Её глаза были умными, живыми, манящими. Неудивительно, что она обеспечила себе двух лучших и самых ярких, пусть и самых неудачливых, римлян в мужья.

«Как вы думаете, почему убили Кассандру?» — спросил я.

«Потому что мне известны любопытные обстоятельства её смерти. Как она внезапно умерла… на рыночной площади… у тебя на руках. Это был яд, Гордиан? Говорят, её били судороги».

"Они?"

«Мои глаза и уши».

«Ваши шпионы?»

Фульвия пожала плечами. «В Риме мало что происходит такого, что не дошло бы до меня».

«Что еще вам известно о ее убийстве?»

«Если вы спрашиваете меня, кто мог это сделать, как и почему, я не могу вам сказать. Я не знаю. Но такая женщина, как Кассандра, могла быть опасна для многих людей.

Она не просто могла видеть будущее, понимаете; у нее были видения далеких событий.