Судя по всему, большинство солдат, расквартированных в Фуриях, – испанцы и галлы из конницы Цезаря. Целий пытался разбудить их, напоминая о резне и разрушениях, которые Цезарь принёс их родным землям. Но солдаты не желали этого слушать. Они не желали слышать ни слова против Цезаря. Они начали освистывать, шипеть и топтать ногами, но Целий лишь повышал голос. Он сказал им, что Цезарь предал народ Рима, и что предательство их – лишь вопрос времени. Солдаты забросали Целия камнями, но он продолжал говорить, даже когда по его лицу текла кровь. Наконец, они бросились вверх по ступеням. Они разорвали Целия на части. Он кричал на солдат, называя их глупцами и лакеями. Он не умолкал, пока они не бросили его на землю и не перебили ему трахею, наступив на горло.

Череп Милона был раздроблен. Целий был разорван на части.

Что стало с их головами, которые Кальпурния так горячо желала получить? Только их головы могли стать для неё неопровержимым доказательством того, что угроза миновала;

Только тогда она могла написать Цезарю с радостной вестью, не опасаясь, что её информаторы могут ошибаться. Разве она могла бы хоть немного злорадствовать по этому поводу, потакая своим чувствам в манере, неподобающей римской матроне?

«…были распяты», — услышал я слова Давуса, вернувшие меня в прошлое.

"Что?"

Гладиаторы в Неаполе и полевые рабы, сражавшиеся с Милоном, были распяты. Гладиаторы уже находились под стражей. Что касается полевых рабов, то солдаты гарнизона в Компсе выследили их. Некоторые погибли в бою, но большинство были схвачены и распяты вдоль дорог. Говорят, столько рабов не распинали одновременно со времён Спартака, когда Красс подавил великое восстание рабов и выстроил вдоль всей Аппиевой дороги ряды распятых рабов.

В саду повисла тишина. Иероним, почувствовав возможность, саркастически усмехнулся и начал что-то говорить, но я поднял руку. «Я уже достаточно услышал», — сказал я. «Мне нужно побыть одному. Дав, иди к Диане. Кажется, она у матери. Иероним, я только что слышал какой-то шум на кухне. За этим, вероятно, стоят Андрокл и Мопс.

Не могли бы вы пойти и посмотреть?

Они разошлись по саду в разных направлениях, оставив меня наедине со своими мыслями.

Я был удивлён, насколько сильно на меня подействовала эта новость. Милон был вспыльчивым грубияном и не был моим другом. Целий был либо безумным провидцем, либо тупым оппортунистом. И имело ли значение, кем именно, в конце концов? Вместе они пытались заставить меня присоединиться к их делу. Когда я отказался, они позволили мне сбежать, спасая жизнь, но лишь потому, насколько я мог понять, что Кассандра каким-то образом вынудила их это сделать. Что связывало её с ними двумя? Теперь, когда Милон и Целий были мертвы, оглядываясь назад, казалось ещё более невозможным, чем когда-либо, что их безумный план мог сработать.

Кассандру убили. Почему? Кем?

Мне пришла в голову идея. Как она могла не прийти мне в голову раньше? Это было так очевидно, но я каким-то образом обманул себя.

Оглядываясь на него. Мгновение откровения было настолько острым, что казалось почти ощутимым, почти болезненным, словно пружина в моей голове внезапно распрямилась. Должно быть, я вскрикнул, потому что Дав снова появился в саду, а за ним тут же последовали Иероним и мальчики.

«Тёсть, — сказал Давус, — ты плачешь!»

«Я понятия не имел, что он так тяжело воспримет эту новость», — прошептал Иеронимус.

Андрокл и Мопс посмотрели на меня с ужасом. Они никогда не видели меня таким потрясённым, даже на похоронах Кассандры.

«Принесите мою тогу, — сказал я им. — Мне нужно нанести официальный визит».

«Куда ты, свёкор? Я тоже тогу надену.

—”

«Нет, Давус, я пойду один».

«Конечно, не в такой день, — настаивал Давус. — Ты не представляешь, каково там, на Форуме».

«Молодой человек прав, — сказал Иероним. — На улицах небезопасно. Если сторонники Целия устроят беспорядки, а Исаврик призовёт своих головорезов поддерживать порядок…»

«Я пойду один, — настаивал я. — Мне не придётся далеко уходить».

Её не будет дома, особенно в такой день, когда в городе столько неопределённости и насилия. Она будет надёжно заперта в своём доме на Палатине, всего в нескольких шагах от моего. Я держался узких улочек и почти не видел прохожих. Время от времени я слышал эхо с Форума – крики ликования, насколько я мог судить. Исаврик, должно быть, созвал всех партизан, которых смог собрать, чтобы устроить показное празднование новостей с юга.

Её дом стоял в конце тихого переулка. В последние годы среди богатых и влиятельных людей появилась тенденция возводить массивные, показные дома, которые дерзко подчеркивали статус своих владельцев. Но её дом был очень старым и передавался её семье из поколения в поколение. Он следовал старомодной традиции домов знатных патрицианских семей, открывая непритязательный вид на улицу. Фасад был без окон и окрашен приглушённо-жёлтой краской. Крыльцо было вымощено глазурованной красно-чёрной плиткой. Я заметил, что плитка нуждалась в ремонте, а некоторые плитки были треснуты или отсутствовали. Обрамляя деревенский стиль…

Дубовая дверь представляла собой два высоких кипариса. Они тоже выглядели неухоженными: их сплошь пронизывали опавшие бурые листья и густая паутина. Эти деревья были видны с балкона моего дома. Я всегда смотрел на них, не вспоминая Клодию.

Я ожидала, что дверь откроет красивый юноша или прекрасная девушка – Клодия всегда окружала себя красивыми вещами, – но меня встретил старый слуга. Он исчез на несколько минут, чтобы объявить о моём прибытии, а затем вернулся и проводил меня в глубь дома. Когда-то это был один из самых роскошно обставленных домов Рима, но теперь я видела постаменты без статуй, места на стенах, где должны были быть картины, холодные полы без ковров. Как и многие другие римляне, чьё место в мире когда-то казалось незыблемым, Клодия переживала нелегкие времена.

Она была в своём саду, полулежа на кушетке у небольшого пруда с рыбками, бросая кусочки муки в воду и наблюдая за рыбами, мелькающими в воде, чья чешуя сверкает в лучах солнца. Это был тот самый сад, где много лет назад я присутствовал на одном из её печально известных праздников; Катулл декламировал поэму, полную страсти и скорби, пока пары занимались любовью в тени. Теперь же он был тихим и пустым, если не считать Клодии и её рыбок.

Она подняла взгляд от пруда. Солнечный свет, отражавшийся от поверхности воды, ласкал меня; я мельком увидел Клодию такой, какой она была, когда я впервые встретил её много лет назад, когда её красота была на закате своего расцвета.

«Ещё один визит, так скоро?» — сказала она. «Ты годами забываешь меня, потом приходишь ко мне в сад, а теперь и в дом. Столько внимания, похоже, меня избалует, Гордиан». Казалось, она заучивала эту шутку наизусть; голос у неё был правильный, но в глазах не было искорки.

«Вы слышали новости?» — спросил я.

Конечно. Рим снова спасён, и все добропорядочные римляне должны собраться на Форуме и кричать «Ура!» Сенат примет резолюцию, поздравляющую консула. Консул опубликует прокламацию, поздравляющую Сенат. Командир гарнизона в Компсе получит повышение.

Солдаты в Фурии…» Она резко остановилась. Она посмотрела вниз на голодных рыб, которые сгрудились вместе и тоже смотрели на неё.

«Ты уже несколько месяцев видишься с Марком Целием», – сказал я.

«С тех пор, как он вернулся из Испании с Цезарем. Всю весну и лето, пока он чинил беспорядки на Форуме, он приходил и сюда, к тебе».

«Откуда ты это знаешь, Гордиан?»

«Кэлпурния мне рассказала. У неё шпионы по всему городу».

«Она думает, что я был в сговоре с Целием?»

«Вы были?»

Лицо Клодии напряглось. Этот приятный момент миновал; она выглядела на свой возраст. «Для таких, как Кальпурния, мир, должно быть, кажется таким простым. Другие могут быть в союзе или нет, союзники или враги, можно доверять или нет. У неё мужской ум. Она могла бы и не быть женщиной».

«Любопытно», — сказал я.

"Что?"

«Кэлпурния столь же низкого мнения о тебе, но по противоположным причинам. Она говорит, что тобой движут капризы и эмоции.

Она говорит, что ты слаб и не можешь себя контролировать.

Клодия невесело рассмеялась. «Посмотрим, как долго такая женщина, как Кальпурния, сможет удерживать внимание Цезаря, если и когда он станет властелином мира. Можете ли вы представить себе занятие любовью с таким чурбаном?»

«Ты сменил тему. Ты был в сговоре с Целием?»

«В сговоре с ним? Нет. Влюблена в него…» — Голос её дрогнул. Она закрыла глаза. «Да».

Я покачала головой. «Я тебе не верю. Вы были любовниками, но это было много лет назад. Ты обвинила его в убийстве. Ты сделала всё возможное, чтобы уничтожить его, чтобы изгнать из Рима.

Вместо этого он унизил тебя в суде. Он заступился за Майло после убийства твоего брата. После всего этого ты просто не можешь…

«Откуда ты знаешь, на что я способен, Гордиан?»

Внезапно меня охватила холодная ярость. «Боюсь, я знаю, на что ты способен».

«Что вы имеете в виду?»

«Не думаю, что ты снова влюбилась в Целия. Это сделало бы тебя таким же легкомысленным и глупым, каким тебя рисует Кальпурния.

И ты не дурак. Ты жёсткий, проницательный и бесконечно расчётливый. Думаю, ты возненавидел Марка Целия ещё больше, когда он вернулся в Рим с Цезарем. Вот он, человек, которого ты презирал больше всех на свете, гордо стоит рядом с Цезарем, награждённый магистратурой, всё ещё игрок в большой игре, несмотря на все твои попытки уничтожить его, – в то время как ты прозябаешь в безвестности, твоё состояние растрачено, твоя репутация – посмешище, твой любимый брат мёртв. Месть никогда не должна быть далеко от твоих мыслей. О чём ещё тебе думать теперь, когда всё, что когда-то приносило тебе удовольствие, исчезло, включая твою красоту?

Она посмотрела на меня непонимающе. «Не стоит говорить так жестоко, Гордиан».

Ты смеешь называть меня жестоким, когда ты сам вторично умышленно поймал Марка Целия в свои сети, всё время замышляя, как его окончательно уничтожить? Я сказал, что твоя красота исчезла, и это правда. Но Целий знал тебя, когда ты ещё ею обладал.

Однажды он попал под его чары и никогда не забывал. Он помнил тебя такой, какой ты была – такой, какой я тебя помню. Ты нашла его. Ты соблазнила его во второй раз; ты сумела снова влюбить его в себя. Ты заставила его доверять тебе. И что потом?

Как ты посеял семена недовольства в его сердце? Очень тонко, полагаю, меткими словами то тут, то там. Ты оклеветал Цезаря – сначала мягко, потом всё более язвительно. Ты напомнил ему о могуществе римской черни и о том, что никто после твоего брата не смог успешно использовать её силу. Я слышу тебя: «Цезарь не знает тебе цены, Марк. Он растрачивает твои таланты! Почему он вознаграждает таких бездарей, как Требоний, больше, чем тебя? Потому что завидует тебе, вот почему! Потому что втайне боится тебя! Если бы только мой дорогой брат был жив! Какую выгоду он мог бы извлечь из этой ситуации! Народ несчастен, он потерял веру в Цезаря, он его презирает – ему нужен лишь человек, способный обуздать их гнев, человек с даром слова и смелостью…

сам против бездельников, которых Цезарь оставил управлять городом.

Такой человек мог бы стать правителем Рима!»

Клодия уставилась на меня, глаза ее сверкали, но она ничего не сказала.

«Продолжить? Очень хорошо. Ты подстрекал его давать всё более и более безумные обещания толпе, подстрекать коллег-магистратов, оскорблять Сенат, произносить мятежные речи против самого Цезаря. Когда он наконец зашёл слишком далеко, и Исаврик попытался его арестовать, как это, должно быть, тебя обрадовало!

Но Целий выскользнул из сети. Он скрылся. Затем он объединился с Милоном — осуждённым убийцей твоего брата...

И как же это, должно быть, тебя раздражало! Тем временем ты не переставал строить планы по уничтожению Целия. Думаю, ты всё ещё поддерживал с ним связь, всё ещё вёл его к погибели. Возможно, он запнулся, видя безнадёжность открывающейся перед ним перспективы. Ты подстрекал его, говоря, что боги на его стороне? Ты бросал тень на его мужественность? Ты говорил ему, что только трус остановится на полпути? И когда Милон — суеверный, боящийся предзнаменований Милон…

Он разыскал провидицу, чтобы та показала ему будущее. Что ты с этим сделала, Клодия?

Я ждал ее ответа, желая услышать правду из ее собственных уст, но она лишь продолжала смотреть на меня с диким взглядом в глазах.

«Кассандра была шпионкой Кэлпурнии», — сказал я. «Ты знала об этом?»

Она наморщила лоб и наконец заговорила: «Нет. Но я не удивлена».

«Майло хотел разыскать её ради пророчества. Ты знал об этом?»

"Да."

— Значит, вы все еще поддерживали связь с Целием, даже после того, как он скрылся?

«Да. После побега из Исаврика он несколько раз приходил в этот дом, всегда переодетым. Накладные бороды. Накладная грудь!» Улыбка тронула её губы, хотя она, казалось, боролась с ней. «Он обожал это – ходить переодетым. Он был безумен, совершенно безумен с первого дня нашего знакомства и до последнего. Можно было подумать, что он участвует в какой-то подростковой проделке,

не пытаясь разрушить государство. Он рассказал мне, что общался с Майло, и тот был почти готов объединить с ним усилия. «Я знаю, как сильно ты его ненавидишь, — сказал он мне, — но это единственный выход. Вместе мы справимся!» Была только одна загвоздка.

Мило слышал о той, которую он называл «этой полубезумной провидицей, этой женщине по имени Кассандра» — именно Фауста рассказала ему о ней.

— и он решил сначала услышать, что скажет Кассандра.

Майло ухватился за идею, что Кассандра, и только она, может предсказать ему будущее. Он был в этом абсолютно убеждён. Он отказывался сделать ещё один шаг, пока не услышит из уст самой Кассандры, что предприятие увенчается успехом.

Я покачала головой. «Но Кассандра получила от Кальпурнии чёткие указания не говорить Милону ничего подобного. Она должна была предсказать восстанию лишь гибель. Она должна была заставить Милона и Целия сдаться на милость Цезаря. Из того, что ты только что рассказала, если бы Кассандра выполнила поручение Кальпурнии, Милон никогда бы не отправился на юг с Целием в тот день. Кто-то, должно быть, помешал ей произнести это пророчество, кто-то, кто хотел, чтобы восстание началось, зная, что оно может закончиться только уничтожением и Милона, и Целия. А ведь именно этого ты хотела больше всего, не так ли, Клодия?» Я покачала головой. «Я понимаю твою ненависть к обоим этим людям. Не сомневаюсь, что ты хотела видеть их униженными и мёртвыми, их память опозоренной, а их головы – трофеями Кальпурнии. Но почему Кассандра должна была умереть? Неужели не было другого выхода?»