«Молодой человек!» — позвала Клодия.

Давус оглянулся через плечо.

«Вернитесь сюда, молодой человек».

Давус с вопросительным выражением лица отступил назад. Как только он оказался в пределах досягаемости, Клодия протянула руку, схватила его за набедренную повязку и ловко стянула её. Она откинулась на спинку стула, крутанула набедренную повязку на указательном пальце и метко бросила её поверх тоги, накинутой на ветку дерева. «Вот, вот это уже лучше. Такой красавец, как ты, должен войти в реку, как тебя создали боги».

Я ожидал, что Давус покраснеет и начнет заикаться, но вместо этого он глупо ухмыльнулся, издал вопль и, плескаясь, побежал в воду.

Я вздохнул. «Вижу, ты всё ещё способен превращать взрослых мужчин в мальчиков».

«Все, кроме тебя, Гордиан. Клянусь Геркулесом, посмотри на бёдра этого парня и на то, что между ними. Настоящий жеребец! Ты уверен, что он не слишком силён для маленькой Дианы?»

Я откашлялся. «Возможно, мы поговорим о чём-нибудь другом».

«Неужели? В такой день как приятно было бы говорить только о молодости, красоте и любви. Но, зная тебя, Гордиан, я полагаю, ты заговорил о страданиях, убийствах и смерти».

«В частности, одна смерть».

«Провидица?»

«Ее звали Кассандра».

"Да, я знаю."

«Ты был там и видел, как она сгорела».

Клодия на мгновение замолчала, наблюдая, как Давус плещется в воде. «Я подумала, что, возможно, ты пришёл принести мне… другие новости».

"О чем?"

«Этот монстр Милон… и Марк Целий. Их глупый, обречённый бунт».

«Какое тебе до этого дело?»

«Они оба будут убиты».

"Вероятно."

«Целий…» Она смотрела на воду, погруженная в свои мысли. «Давным-давно, когда мы были любовниками, Целий плавал там, а я наблюдала. Только мы вдвоем, одни на этом участке берега; нам никто не был нужен. Я помню, как он стоял там, где сейчас стоит твой зять, обнажённый, спиной ко мне – у Целия был восхитительный зад, – а потом медленно повернулся, чтобы показать мне свою ухмылку… и то, что он был необуздан и готов к любви».

«С тех пор вы наверняка видели много мужчин, купающихся там голышом».

«Никто не сравнится с Целием».

«И все же ты его возненавидел».

«Он бросил меня».

«Ты пытался его уничтожить».

«Но мне это не удалось, не так ли? Я лишь навредила себе. И теперь, без моей помощи, Целий, похоже, решил покончить с собой». Она закрыла глаза. «Ушла», — прошептала она.

«Всё пропало: мой дорогой, милый брат; любимый Фульвией Курион; столько прекрасных юношей, что раньше приходили сюда, беззаботно резвясь в воде. Даже этот надоедливый Катулл с его жалкими стихами. Кого же судьба заберёт следующим? Марка Целия, полагаю. После стольких лет насмешек в лицо, судьба схватит его и отправит прямиком в Аид».

«В конце концов ты ему отомстишь».

Она кивнула. «Это один из способов взглянуть на это».

«Я пришел поговорить о Кассандре, а не о Целии».

«А, да. Провидица».

«Ты говоришь это с иронией в голосе. Она что, пророчествовала тебе?»

«Почему ты спрашиваешь, Гордиан?»

«Её убили. Я хочу узнать, почему она умерла и кто её убил».

«Почему? Это её не вернёт». Она наклонила голову, пристально посмотрела на меня, а потом скривилась. «О боже. Вот оно что? Теперь понятно. Ну-ну. Кассандра преуспела там, где Клодия потерпела неудачу».

«Если вы имеете в виду...»

«Ты был в нее влюблен, не так ли?»

Я никогда не произносил этого слова вслух, даже самой Кассандре. «Возможно».

«В любом случае, ты занимался с ней любовью».

"Да."

Она вздохнула со смесью раздражения и веселья.

Колесо фортуны крутится и крутится! Теперь Клодия холостая, а верный Гордиан — прелюбодей!

Кто бы мог подумать? Боги, должно быть, смеются над нами.

«Я давно это подозревал».

Она рассеянно смотрела на сверкающие на воде солнечные блики и прикусила ноготь большого пальца. «Это было грубо с моей стороны — говорить так многословно.

Вы, должно быть, совершенно опустошены».

«Смерть Кассандры стала для меня ударом, да, среди многих других ударов последнего времени».

«Гордиан-стоик! Тебе стоит научиться давать выход своим эмоциям.

Напиться до беспамятства. В ярости уничтожить какой-нибудь незаменимый предмет. Помучить кого-нибудь из своих рабов часок-другой. Почувствуешь себя лучше.

«Я бы предпочел узнать, кто убил Кассандру и почему».

«И что потом? Я видела других женщин, пришедших посмотреть на погребальный костёр Кассандры. Если это была одна из них, что вы могли бы предпринять? В судах творится полный бардак. Ни один мировой судья не проявит никакого интереса к убийству такой ничтожной женщины, как Кассандра. И каждая из этих женщин слишком могущественна, чтобы вы могли справиться с ней в одиночку. Вам никогда не добиться справедливости».

«Тогда я соглашусь найти истину».

«Какой ты странный, Гордиан! Говорят, у каждого смертного есть своя страсть. Поиск удовольствий кажется мне несравненно более разумным, но если ты стремишься к истине, пусть так и будет», — пожала плечами Клодия.

Хотя этот жест почти поглотила её объёмная столешница, хотя годы и страдания изменили её внешность, в этом красноречивом взмахе плеч я уловил суть Клодии. Это пожатие плеч в одно мгновение выразило всё в ней. Она прожила жизнь, ярче, чем большинство мужчин могли себе представить, поглотила все ощущения, которые могла предложить плоть, довела каждую эмоцию до крайности – и в конце концов Клодия пожала плечами.

В тот момент я понял, почему поддался желанию Кассандры, но так и не поддался полностью Клодии. Невозможно было представить Кассандру, пожимающую плечами. Интенсивность, с которой она жила настоящим, делала такой жест немыслимым. Когда-то Клодия казалась мне самой живой женщиной на свете, но лишь потому, что я принимал неистовый аппетит за любовь к жизни, и никто не мог показать мне разницу, пока я не встретил Кассандру.

«Вы не можете сказать мне ничего, что могло бы быть мне полезно?» — спросил я.

«Насчёт Кассандры? Расскажи, что ты уже о ней знаешь».

Мне показалось, что Клодия намеренно уклонялась от ответа на мой вопрос. «Мне известно, что её приглашали в дома некоторых из самых влиятельных женщин Рима», — сказал я. «Некоторые из этих женщин считают её настоящей прорицательницей. Другие считают её шарлатанкой. Я знаю, что она приехала из Александрии, где выступала в мимах. Но её припадки — по крайней мере, некоторые из них — были совершенно реальными».

«Что еще ты знаешь?»

Я вздохнул. «Думаю, она каким-то образом была замешана — не знаю, как именно — в этом деле с Майло и Целием».

Клодия подняла бровь. «Понятно. И почему?»

«У меня есть на то свои причины».

Клодия перевела взгляд на Давуса, который проплыл довольно большое расстояние вверх по реке и теперь плыл обратно.

«Какие плечи», — пробормотала она. «Надеюсь, ваша дочь их оценит».

«Я думаю, что да».

«Он будет голоден, когда выберется наружу. Хорошо, что мой раб-кладовщик всегда набивает этот ящик едой больше, чем я могу съесть сам. Что ещё ты знаешь о Кассандре? Мне кажется, Гордиан, ты что-то упускаешь».

«Я не понимаю, что вы имеете в виду».

«Не так ли? Самое главное. Ты был в неё влюблён. Безнадёжно влюблён, судя по выражению твоего лица. Но любила ли она тебя? Ах! Право же, тебе стоит пойти и посмотреть на себя в воде, Гордиан. Ты увидишь лицо человека, которого только что ткнули туда, куда он меньше всего мог прикасаться. Вот в чём, собственно, суть. Не в том, «Кто убил Кассандру?», а в том, «Кто такая была Кассандра?» Что она на самом деле задумала? И, самое главное, чего она на самом деле хотела — не только от этих надменных римских матрон, но и от скромного человека, называемого Искателем. Но если ты ещё не знаешь ответа на этот вопрос, то уже никогда его не найдёшь».

Дав вышел из воды, блестящий от влаги и отряхивая волосы. «Великолепное оружие», — прошептала Клодия, рыча, словно тигрица. «Война превратила Рим в город стариков и юношей. Я думала, Помпей и Цезарь расхватали все достойные экземпляры, чтобы скормить Марсу, но они как-то проглядели этот».

Давус взял набедренную повязку и прикрылся, двигаясь с естественной, непринужденной грацией, которая делала ему честь, учитывая, что он, должно быть, чувствовал, как Клодия следит за каждым его движением. Клодия послала его за третьим складным стулом, а затем предложила содержимое своего сундука. Она смотрела на него с восхищением, словно не могло быть ничего лучше, чем наблюдать, как голодный юноша пожирает жареную курицу и высасывает сок из его пальцев.

Я чувствовал, что больше ничего не узнаю от неё о Кассандре, по крайней мере, не сейчас. Я решил не давить на неё. Только позже я понял, как ловко она уклонилась от рассказа мне о…

важность, и как она полностью обезоружила меня чарами, которые она все еще на меня оказывала.

«Итак», сказал я, «вы считаете, что Милон и Клодий обречены на неудачу?»

По её лицу пробежала тень. «Кажется невозможным, чтобы им это удалось».

«Старый враг твоего брата и человек, которого ты ненавидишь больше всего на свете, оба уничтожены раз и навсегда. Думаю, такая перспектива тебя очень обрадует».

Клодия ничего не ответила. Она продолжала смотреть, как Давус ест, но удовольствие, которое я видел на её лице, исчезло, уступив место другому чувству, которое я не мог расшифровать.

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

XV

Они встретились под розой.

Я смотрел на них, с трудом веря своим глазам: два самых опасных человека в Италии, чьи местонахождение и намерения были предметом всех разговоров, в пустой комнате в обшарпанном доме в самом сердце Рима. Пустой, если не считать двух стульев, на которых они сидели, шкафа у стены и единственного украшения комнаты – терракотовой вазы, висящей на стене над их головами, а в этой вазе – одна-единственная кроваво-красная роза.

Они встречались тайно, следуя древнему обычаю: все, кто встречается под розой, обязаны хранить молчание. Проследив за моим взглядом, Марк Целий поднял взгляд на розу.

«Идея Милона», – сказал он. «Он, знаете ли, очень серьёзно относится к подобным вещам – к знакам, предзнаменованиям, клятвам, предзнаменованиям. Вот и роза, чтобы гарантировать конфиденциальность – как будто кто-то из нас мог бы извлечь выгоду, предав другого. Конечно, это обязывает и тебя молчать, Гордиан. Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел Медузу. Входи! Боюсь, у нас всего два стула, так что, полагаю, нам всем лучше остаться стоять».

Я отпустила занавеску и вошла в комнату, ошеломлённая странностью момента. Что они делали здесь, в «Субуре»? А точнее, что они делали в комнате прямо над комнатой Кассандры, да ещё и в тот день, когда Кассандра знала, что я приду?

Они были одеты в соответствии с комнатой и районом: в потрёпанные туники и изношенные туфли. Волосы Милона были длиннее, чем я когда-либо видел, они были откинуты назад в лохматую гриву, а борода неухожена. У Целия на щеке было пятно грязи, как у какого-нибудь простого рабочего. Я не в первый раз видел их переодетыми. Во время одного из кровавых бунтов, последовавших за…

Убийство Клодия, Милон и Целий вместе спаслись от разъярённой толпы, сняв тоги и кольца гражданства и выдав себя за рабов. В этот раз на Целии было кольцо, но палец Милона был обнажён. Его лишили гражданства и права носить кольцо гражданина, когда он был изгнан из Рима.

«Это те самые маски, которые ты используешь, чтобы ходить по Риму инкогнито?» — спросил я. «Ты изображаешь бедного господина, Целия? А ты изображаешь его раба, Милона?»

Целий улыбнулся. «Я же говорил тебе, Майло, он умён. Искатель мало что упускает».

Милон хмыкнул и посмотрел на меня с едва скрываемой враждебностью. Он больше не был таким толстым и распущенным, каким я видел его в последний раз в Массилии, в пьяном угаре переносившим изгнание. Опасность и трудности побега и возвращения в Рим были написаны на его обветренном лице. Его коренастое телосложение борца вернулось в боевую форму. В глазах горел жёсткий, отчаянный блеск.

— Ты сказал, что Искатель будет рад нас видеть, Целий, — сказал Майло. — Мне кажется, он не рад. Он выглядит скорее расстроенным.

«Только потому, что мы застали его врасплох», — сказал Целий.

«Но как ещё мы могли бы обратиться к тебе, Гордиан? Мы же не могли прийти к тебе домой, правда? Это поставило бы под угрозу твою дорогую семью. Ты и так застал нас врасплох. Мы думали послать кого-нибудь за тобой, когда ты немного поспал. Но ты здесь по собственной воле».

«Я слышал, как вы разговаривали», — сказал я. «Я узнал голос Майло».

«Ха! И это он велел мне замолчать», — сказал Целий. «Но это же наш Милон. Он никогда не знал своей силы, ни разбивал две головы, ни кричал на меня, чтобы я говорил тише».

Я покачал головой. «Не понимаю. Что ты здесь делаешь?»

Целий поднял бровь. «Замышляет революцию, конечно».

«Нет, я имею в виду — здесь, в Риме. Все думают, что тебя давно нет».

«Так было. Так будет и снова. Я появляюсь и исчезаю, как клубы дыма! Но только что я снова в Риме. Замышлять революцию — дело непростое, Гордиан. И нудное, к тому же…»

И ты же знаешь, я никогда не любил тяжёлую работу. Ты не поверишь, сколько логистики это влечет за собой. Мне приходится быть везде одновременно, подбадривая своих сторонников, нашептывая утешения сомневающимся, поддерживая тех, кто боится, вкладывая монеты в ладони жадных. И, что немаловажно, обращаться к старым друзьям и знакомым за поддержкой. Он пристально посмотрел на меня.

«А ты, Милон?» — спросил я. «Не могу поверить, что ты осмелился ступить на землю Рима. Цезарь проявил милосердие, позволив тебе сохранить самообладание и остаться в Массилии. Он никогда этого не простит. Твоя жена знает, что ты здесь?»

«Оставьте Фаусту в покое!» — рявкнул Майло.

Я покачал головой. «Вы оба сошли с ума, раз собрались вот так в Субуре. Вас обязательно узнают или подслушают. Если Исаврик и Требоний вас найдут…»