Отапливаемая кабинка в бане. Тепло исходило от стен. Луч солнечного света проникал через высокое окно и ударял в противоположную стену, настолько покрытую пылинками, что она казалась твёрдой, – странно светящийся луч завис над нашими головами.

Я думал, что жара задушит нашу любовь, но она возымела противоположный эффект, подействовав на нас словно наркотик. Привычные ограничения моего тела растворились. Я превзошёл себя. Я вошёл в состояние такого полного блаженства, что перестал понимать, где я и кто я. После этого я почувствовал себя лёгким и нематериальным, как одна из тех пылинок, парящих в солнечном луче над нашими головами.

Меня охватила приятная летаргия. Я чувствовал себя тяжёлым, твёрдым, инертным.

Мои конечности налились свинцом. Даже палец было так тяжело поднять. Казалось, я видел сон, но образы, вызванные Сомнусом, ускользали прежде, чем я успевал их осознать, словно тени, увиденные краем глаза. Я не спал и не бодрствовал.

Медленно, постепенно я услышал голоса.

Казалось, они доносились откуда-то сверху, приглушённые расстоянием. Разговаривали двое мужчин. Слова были неразборчивы, но я чувствовал, что их спор был жарким. «Тише!» — сказал один из них достаточно громко, чтобы я мог расслышать.

Я знал этот голос.

Я пошевелился. Казалось, я просыпаюсь ото сна. Долгое время мне казалось, что голоса были частью того сна. Затем я услышал их снова. Они доносились из комнаты наверху. Частично я слышал их сквозь пол, но в основном из высокого окна, которое, должно быть, находилось прямо под окном комнаты наверху.

Я почувствовал, что Кассандра исчезла, ещё до того, как потянулся к ней, и обнаружил, что место рядом со мной пусто. Там всё ещё хранилось тепло её тела.

Голоса ораторов в комнате наверху понизились. Теперь я слышал их лишь как шёпот. Наверняка мне только показалось, что я узнал один из этих голосов…

Я встал с кровати, потянулся за набедренной повязкой, надел её и надел тунику. Я прошёл мимо занавески, закрывавшей дверь в комнату Кассандры, в коридор. За поворотом, мимо других занавешенных дверей, я подошёл к деревянной лестнице.

Я брал их медленно, стараясь не шуметь. И всё же, самый последний

Прежде чем я добрался до следующего этажа, я услышал громкий скрип. Гул голосов, доносившийся из комнаты в конце коридора, резко оборвался.

Я сделал ещё шаг. Скрипнула половица. Из комнаты в конце коридора доносилась лишь тишина. Я долго стоял неподвижно. Затем услышал голос, тот самый, который я уже знал раньше, совершенно отчётливо произнесший: «Как думаешь, это он?»

«Должно быть», — сказал другой мужчина. Я вздрогнул и узнал его голос.

Должно быть, я ошибался. Моё воображение разыгралось. Чтобы убедиться в этом, я уверенно пошёл по коридору, не обращая внимания на скрип половиц. Я наткнулся на занавеску, очень похожую на ту, что закрывала дверной проём Кассандры.

Я уставился на занавеску. Из-за неё доносилась лишь тишина – вернее, не совсем тишина, а звук мужского дыхания. Мне показалось, или они тоже слышали моё дыхание?

Я поднял руку, чтобы ухватиться за край занавески, и представил, как кто-то по ту сторону делает то же самое. Может быть, в другой руке у него кинжал?

Я отдёрнул занавеску, собираясь с духом, чтобы встретиться лицом к лицу с лицом, смотревшим на меня прямо в упор. Но на пороге я был один. Обитатели – только они двое, без телохранителя – сидели посреди небольшой комнаты.

При виде меня они поднялись со своих мест. После полумрака коридора свет из окна на мгновение ослепил меня. Я видел лишь два совершенно разных силуэта: один широкий и коренастый, другой высокий и элегантно стройный. Постепенно их лица стали чётче.

«Видишь ли, — сказал Марк Целий своему товарищу, — это Гордиан, как я и говорил».

«Так и есть», — сказал Майло, скрестив мускулистые руки. «Ну, не стой же ты там, Искатель. Опусти занавеску и заходи. И говори тише!»

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

XIV

После разговора с Фаустой у меня было отвратительное настроение. Я почти решил уйти на сегодня и вернуться домой. Но что мне там делать, кроме как размышлять? Было о чём поразмышлять…

Кассандра умерла, и мои расследования не привели меня к разгадке причины; Вифезда больна и слабеет, и лекарства не видно; Рим шатается на узкой скале с пропастями по обе стороны, одну из которых зовут Помпей, а другую Цезарь, а два мастифа, Милон и Целий, кусают ее за пятки...

День был полной противоположностью моему настроению. Солнце светило ярко и тепло, его яркость смягчалась чередой великолепных облаков, медленно плывущих по лазурному небу, расположенных так равномерно, словно какой-то распорядитель парада выстроил их, словно слонов в триумфальном шествии императора.

«Это похоже на маску для трагедии. Даже видны отверстия для глаз и рта», — сказал Давус.

"Что?"

«Вот это облако наверху. Разве не на него ты смотришь?»

Мы сидели на каменной скамье на небольшой площади недалеко от дома Фаусты. Я сказал Давусу, что мне нужно немного отдохнуть. На самом деле, это мой разум устал и нуждался в полной остановке. Я смотрел на парад облаков, пытаясь избавиться от всех мыслей.

«Да, Давус, маска трагедии».

«Только сейчас он меняется. Посмотрите, как изгибается рот. Можно даже сказать, что это была комическая маска».

«Понимаю, что ты имеешь в виду. Но ведь вся форма меняется, не так ли? Это уже не совсем маска. Скорее, ни на что не похоже.

Всего лишь облако…» Похоже на мои поиски истины о Кассандре, подумал я. Мои интервью породили непрерывную череду впечатлений, перетекающих одно в другое, все немного

Разные, все какие-то перекошенные, ни одна из них не была похожа на ту Кассандру, которую я знала. Правда о ней была неуловимой, как облако, сохраняя форму лишь до следующего интервью, которое превращало её во что-то другое.

«Осталось всего два», — сказал я.

«Облака?» — спросил Давус.

«Нет! Осталось поговорить только с двумя женщинами из тех, кто пришёл посмотреть на погребальный костёр Кассандры: Кальпурнией и Клодией».

«Может, нам пойти к одному из них, тесть?»

«Почему бы и нет? В такой прекрасный день, кажется, я знаю, где будет Клодия».

Мы перешли по мосту на дальний берег Тибра и повернули направо, держась как можно ближе к реке. Здесь, вдали от суеты центра города, самые богатые семьи Рима владели небольшими садовыми поместьями, называемыми хорти, вдоль набережной.

Хорти Клодии передавалось из поколения в поколение. Именно там я впервые встретил её восемь лет назад, когда она позвала меня расследовать убийство египетского философа Диона. Марк Целий был её любовником, но они рассорились, и Клодия решила отомстить, обвинив его в убийстве Диона.

Хорти Клодии были последним местом, где я её видел, когда пришёл к ней после убийства её любимого брата на Аппиевой дороге. Фульвия была женой Клодия, но были и те, кто утверждал, что настоящей вдовой была Клодия, несмотря на то, что она была сестрой покойного.

Мы с Давусом шли по дороге, и лишь изредка справа от нас виднелась река. Чаще всего вид закрывали высокие стены. Когда-то доступ к садам вдоль Тибра был относительно свободен, но в последние годы многие владельцы возвели высокие заборы и стены, чтобы не пускать чужаков. Проезжая мимо неогороженных поместий, я видел участки леса и высокой травы, перемежаемые тщательно ухоженными садами. Сквозь листву я различал деревенские сараи и очаровательные маленькие гостевые домики, тенистые пруды с рыбками и журчащие фонтаны, мощёные камнем дорожки, украшенные статуями, и лодочные спуски, уходящие в мерцающий Тибр.

Сады Клодии находились достаточно далеко от центра города, чтобы создавать ощущение уединения, но в то же время достаточно близко, чтобы до них можно было дойти пешком — завидное местоположение для участка земли на берегу реки в столице мира.

Цицерон, который проделал серьезную работу по разрушению репутации Клодии, защищая Целия, имел наглость попытаться купить ее сады у Клодии всего несколько лет спустя.

Клодия отказалась даже разговаривать со своим агентом.

В отличие от многих соседей, Клодия сопротивлялась моде обносить свои сады высокими стенами. Когда я подошла к узкой улочке, ведущей от главной дороги к её владениям, у меня возникло ощущение, будто я где-то далеко от города со всеми его преступлениями и беспорядками. Улочку окаймляли раскидистые ягодные кусты, которые смыкались наверху, отбрасывая тень на дорогу. Эта похожая на туннель тропинка выходила на широкую полосу высокой травы. Когда-то, помнится, эту траву аккуратно подстригала пара коз. Козы исчезли.

То, что когда-то было лужайкой, превратилось в дикий луг.

Напротив луга и перпендикулярно реке, которая была почти полностью скрыта густыми деревьями, стоял длинный узкий дом с портиком вдоль фасада.

Дом был совсем не таким, каким я его помнил. С крыши отсутствовала черепица. Некоторые ставни перекосились и висели на сломанных петлях. Кустарники вдоль портика, идеально подстриженные в моей памяти, заросли и заросли сорняками.

Я вспомнила сад Клодии, наполненный музыкой, и смех обнажённых купальщиков на берегу реки. В этот день я слышала только жужжание цикад в высокой траве. Место казалось совершенно безлюдным, даже не было смотрителя, который бы за ним следил.

«Похоже, здесь никого нет», — сказал Давус.

«Возможно, нет. В такой прекрасный день трудно представить, что её здесь нет. Она так любила это место! Но времена меняются. Люди меняются. Мир стареет», — вздохнул я. «И всё же, давайте посмотрим вниз, на реку».

Избегая высокой травы, мы прошли вдоль портика перед домом. Там, где ставни висели на петлях, я заглянул в окна. В комнатах было темно, но я видел, что некоторые были полностью лишены мебели. В воздухе пахло пылью и плесенью.

Мы дошли до конца портика. Здесь узкая тропинка вилась среди великолепных тисов и кипарисов, спускаясь к воде. Я уже отчаялся найти Клодию, но, ностальгируя, хотел на мгновение остановиться на том месте, где впервые встретил её. Она отдыхала на высоком ложе в своём красно-бело-полосатом павильоне, одетая в прозрачнейшее платье из тонкой ткани, наблюдая за группой молодых людей, среди которых был и её брат Клодий, резвящихся голышом в воде ради её развлечения.

Мы пробирались сквозь деревья. К моему удивлению, на берегу реки, лицом к воде, сидела одинокая фигура. Это была женщина в столе, больше подходящей для зимних дней: шерсть была тёмно-серой, рукава закрывали руки. Её тёмные волосы были тронуты сединой и собраны в пучок. Что она здесь делала? Она вряд ли походила на женщину, способную стать подругой Клодии.

Она, должно быть, услышала нас, потому что повернулась на стуле и посмотрела на нас, прикрыв лоб от солнца так, что ее лицо было скрыто.

«Клодия знает, что ты здесь?» — спросил я.

Женщина рассмеялась. Я узнал её смех – лукавый, снисходительный, намекающий на невысказанные тайны. «Неужели я так сильно изменилась, Гордиан? Ты ничуть не изменился».

«Клодия!» — прошептала я.

Она опустила руку. Я увидел её лицо. Её глаза были такими же.

— изумрудно-зелёная, яркая, как солнечный свет на зелёном Тибре, — но время уже настигло её. Прошло всего четыре года с тех пор, как я видел её в последний раз. Как она могла так сильно постареть за это время?

Конечно, она не старалась выглядеть как можно лучше. Это само по себе означало перемену; Клодия всегда была горда своей внешностью. Но в этот день на ней не было макияжа, чтобы подчеркнуть глаза и губы, никаких украшений, украшающих уши и шею, и лишь унылая столя, которая совсем не льстила ей. Её волосы, обычно тщательно уложенные и окрашенные хной, были собраны в простой пучок и демонстрировали обилие седины. Самым тонким, но в то же время самым заметным изменением было то, что она, казалось, не пользовалась духами. Духи Клодии, пьянящая смесь…

Аромат нарда и масла крокуса преследовал меня годами. Невозможно было думать о ней, не вспоминая этот аромат. Но сегодня, стоя рядом с ней, я чувствовал лишь резкий зелёный запах речного берега в летний день.

Она улыбнулась. «Кого вы ожидали здесь найти?»

«Никого нет. Дом выглядит заброшенным».

«Так оно и есть».

«Здесь больше никого нет?» — спросил я. «Совсем никого?» Клодия всегда окружала себя восхищенными подхалимами, читавшими стихи, прекрасными рабынями обоих полов и целой армией любовников — брошенных, нынешних и потенциальных, ожидающих своей очереди.

«Никто, кроме меня», – сказала она. «Я пришла на носилках рано утром, а потом отправила носильщиков обратно в свой дом на Палатине. Сейчас я бываю здесь очень редко, но когда бываю, предпочитаю быть одна. Рабы бывают такими утомительными, когда стоят и ждут указаний. И в Риме не осталось никого, кого стоило бы приглашать на купание. Все красивые юноши где-то погибают. Или уже мертвы…» Она посмотрела мимо меня на Дава. «Кроме этого. Кто он, Гордиан?»

Я улыбнулся, несмотря на укол ревности. «Давус — мой зять».

«Неужели твоя малышка уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж? Да ещё и с такой горой мышц! Везёт маленькой Диане. Может, ему захочется искупаться в реке». Она уставилась на Давуса, словно голодная тигрица. Возможно, она не так уж сильно изменилась.

Я приподнял бровь. «Думаю, нет».

Давус посмотрел на сверкающую воду. «Вообще-то, тесть, сегодня такой жаркий день…»

«Конечно, прыгай в воду», — сказала Клодия. «Я настаиваю!

Сними эту дурацкую тогу… и всё, что на тебе под ней. Можешь повесить свои вещи вон на ту ветку дерева.

Как и все молодые люди, я помню ту ветку, на которой была свалена куча изношенной одежды...»

Давус посмотрел на меня. Его лоб блестел от пота. «О, ну что ж», — сказал я.

Клодия тихо рассмеялась. «Перестань хмуриться, Гордиан. Если ты не хочешь искупаться, найдёшь ещё один складной стульчик вон в том навесе. Там же есть ящик с едой и вином».

Когда я вернулся со стулом и коробкой, Давус шел к берегу реки, босиком и в одной набедренной повязке.