В маленьком саду в центре дома доминировал

статуя Венеры на постаменте, лишь немного меньше натуральной величины.

В каждом из четырёх углов сада стояли статуи сатиров, пребывавших в состоянии неистового возбуждения, частично скрытые кустарником, словно подстерегая и преследуя богиню любви. Так ли Цитерис воспринимала себя и своих женихов?

«Ты спрашиваешь, почему я сама открыла дверь», — беззаботно сказала она. «Вы, римляне, всегда так строги в подобных вещах, так настойчивы в соблюдении приличий! Но, право же, если бы вы знали, через что я заставила бедных рабов пройти за последние две ночи! Было бы справедливо позволить им поспать подольше этим утром. Или всё ещё утро?» Она остановилась возле Венеры и прищурилась на солнце.

Я оглядел сад и увидел последствия пьяной вечеринки. Стулья и маленькие треножники были разбросаны повсюду, некоторые лежали на боку. Винные кубки были брошены тут и там; мухи жужжали над багровой жижей. Разнообразные музыкальные инструменты – тамбурины, трещотки, флейты и лиры – были беспорядочно свалены у стены. На земле, под одним из притаившихся сатиров, полускрытый среди кустарника, лежал молодой красивый раб и тихо посапывал.

«Это его работа – открывать дверь», – сказала Цитерис, подходя к нему. Я думал, она сейчас его пнет, но вместо этого она посмотрела на него с обожающей улыбкой. «Какой милый маленький фавн. Даже храп у него сладкий, правда?» И она всё же пнула его, но осторожно, подталкивая ногой, пока он наконец не пошевелился и неуверенно не поднялся на ноги, стряхивая листья с кудрявых чёрных волос. Он увидел, что у его хозяйки гости, и, не дожидаясь, пока его предупредят, собрал три стула, поставил их в тень и исчез в доме, моргая и протирая глаза.

«Принеси лучшего фалернского, Хрисипп!» — крикнула ему вслед Цитерис. «А не то дешёвое пойло, которым я угощала эту шумную компанию актёров и мимов, что были здесь вчера вечером».

Она улыбнулась и жестом пригласила нас сесть, а затем наконец внимательно посмотрела на меня. Мне стало немного не по себе под её пристальным взглядом.

«Да, — сказала она, — теперь я понимаю, что Кассандра в тебе нашла. „Всё дело в его глазах, Цитерис, — сказала она мне однажды. — У него совершенно необыкновенные глаза — как у мудрого старого короля из легенды“».

Напрягся ли я? Покраснел ли я? Цитериса перевела взгляд с меня на Давуса и обратно и поджала губы. «Ах, боже мой, это было нескромно с моей стороны?» — сказала она. «Ты должен немедленно сказать мне, могу ли я говорить с тобой откровенно или нет. Я не из тех, кто молчит, пока меня об этом не попросят. Возможно, тебе стоит на время убрать своего хмурого зятя подальше от слышимости — хотя это было бы жаль».

«Нет, Давус может остаться. Нет смысла что-либо скрывать о Кассандре… теперь, когда она мертва. Поэтому я и пришёл к тебе. Ты, должно быть, хорошо её знал, раз она рассказала тебе о себе… и обо мне».

Она искоса посмотрела на меня. «Как ты и сказал, теперь, когда она мертва, нет смысла что-либо скрывать, не так ли? С кем ещё ты о ней говорил?»

«Я навещала женщин, пришедших на ее похороны: Теренцию, Фульвию, Антонию…»

«Ха! Вряд ли ты узнаешь что-то важное о Кассандре от этих кур, разве что одна из них её убила». Её губы нахмурились, но тут же оживились, когда Хрисипп вернулся с кувшином и тремя кубками. Вина мне не хотелось, но только глупец откажется от хорошего фалернского, особенно в такие тяжёлые времена. Тёмный привкус окутал мой язык и окутал голову тёплым, успокаивающим туманом.

«Теренция и Фульвия считают Кассандру настоящей провидицей. Они обе были в полном восторге от неё», — сказала я.

«Но не Антония?»

«У Антонии совершенно другое мнение. Она считает, что Кассандра была самозванкой».

«А заклинания пророчества Кассандры?»

«Это всего лишь часть спектакля».

Киферида улыбнулась: «Антония не дура, что бы ни говорил её дорогой муж».

«Антония была права насчет Кассандры?»

Ситерис обдумала ответ, прежде чем заговорить. «До определённого предела».

Я нахмурился. Цитерис улыбнулась. Казалось, ей понравилось моё недоумение. Её улыбка переросла в зевок, и она вытянула руки над головой. Это движение заставило её торс самым интригующим образом изменённым образом под свободной туникой. Даже самые непринуждённые движения были отмечены грациозностью танцовщицы. Я бы проклял её снисходительную улыбку, если бы она не делала её ещё более удивительно прекрасной. Я смотрел на каменных сатиров, прячущихся по углам, с вожделением взирающих на богиню, к которой им никогда не прикоснуться, и почувствовал к ним укол сочувствия.

«Мне объяснить?» — спросила она.

«Я был бы вам благодарен, если бы вы это сделали».

С чего начать? Наверное, ещё в Александрии. Там я её и встретил, когда мы оба были почти детьми. Я родился у рабыни; но рано кто-то разглядел во мне талант к танцам, и меня продали руководителю труппы мимов — не просто какой-то, а старейшей и самой знаменитой в Александрии.

Мастер любил говорить, что его предки развлекали Александра Македонского. В Александрии постоянно делают подобные заявления. Тем не менее, история труппы насчитывает поколения. Меня учили танцевать, изображать пантомиму и декламировать лучшие артисты Александрии, а значит, и мира.

«А Кассандра?»

«Хозяин взял её в труппу вскоре после меня. Я ужасно ревновал её. Знаете, кажется, я впервые в этом кому-то признался».

«Ревнуешь? Почему?»

«Потому что она была гораздо талантливее меня – во всём! Её дарования были необыкновенными. Она могла декламировать Гомера и доводить мужчин до слёз, или же заставить их рыдать от смеха, разыгрывая басни Эзопа. Она могла танцевать, словно вуаль, развевающуюся на ветру. Она могла петь, словно птица, и делать это на любом языке – потому что она усваивала языки так же, как мы подбираем драгоценности у поклонников в зале. И всё это она делала без видимых усилий. Рядом с ней я чувствовал себя неуклюжим, потным, визжащим дураком».

«Мне трудно в это поверить, Цитерис».

«Только потому, что ты никогда не видел, как мы выступаем бок о бок».

«Ты, должно быть, ее ненавидел».

«Ненавидела её?» — вздохнула Ситерис. «Совсем наоборот. Мы были очень, очень близки в те дни, Кассандра и я. Те прекрасные дни в Александрии…»

«Вы называете ее Кассандрой, но это не могло быть ее настоящим именем».

Она улыбнулась. «Любопытно, что мы так её и тогда называли. Но ты прав. Когда она только приехала, у неё было другое имя. Но, знаешь, я его совсем забыла.

Какое-то совершенно непроизносимое сарматское имя; она приехала откуда-то с дальнего берега Понта Эвксинского. Но уже в самом начале она играла Кассандру в новом пантомиме, написанном мастером. Просто вульгарная сценка, на самом деле; можете себе представить, комическая Кассандра? Но она была уморительной, шаталась, донимала других персонажей, выкрикивала грубые пророчества и двусмысленные фразы о городских чиновниках и царе Птолемее. Публике это так понравилось, что они требовали эту пантомиму каждый раз, когда мы выступали.

Она так прониклась этой ролью, что имя закрепилось, и с тех пор мы стали называть ее Кассандрой».

Киферида задумчиво смотрела в свою чашу, закручивая фалернское вино в воронку. «Мы начинаем, продолжая жить в этой жизни.

Это особенно верно для нас, актёров. Если повезёт, мы найдём подходящую роль и сыграем её на полную катушку. Я всегда специализировалась на ролях распутных женщин, соблазнительниц. Посмотрите, куда меня привела эта роль! Кассандра играла… Кассандру. Полагаю, то же самое должно быть и у тебя, Гордиан. Разве роль Искателя не была в какой-то степени ролью, в которую ты вжился с самого начала, которую постепенно оттачивал и которую будешь играть до конца?

«Возможно. Но если я играю роль, где же драматург?

И если есть драматург, я хотел бы пожаловаться ему на неприятные сюрпризы, которые он мне постоянно подкидывает».

«Жаловаться? Ты должна быть благодарна за жизнь, которая постоянно преподносит тебе сюрпризы! Сюрпризы держат тебя в тонусе. Ты же не хочешь закоснеть в своей роли, правда?» Она рассмеялась, а затем вздохнула. «Но мы же говорили о Кассандре. Это…»

Какая жалость, что женщинам не дозволено быть настоящими актрисами, играть в греческих трагедиях или даже в глупых римских комедиях. Вместо этого на настоящую сцену могут выходить только мужчины. Неважно, играет ли это роль дерзкого полководца или девственной богини, всё равно мужчина играет её под маской. Женщинам разрешено быть только танцовщицами или разыгрывать пантомимы на улице. Это настоящее преступление. Когда я думаю о том, чего могла бы достичь наша Кассандра, исполняя великие женские роли – Антигоны Софокла или Медеи Еврипида. Или Клитемнестры Эсхила – представьте себе! Она бы заставила вас застыть в жилах. Она заставила бы сильных мужчин с хныканьем бежать из театра! Возможно, именно поэтому женщинам не дозволено играть женщин на сцене – результат может оказаться слишком тревожным для вас, мужчин, и слишком вдохновляющим для женщин.

«Тем не менее, нам, актрисам, иногда удаётся найти роль, которая ведёт нас туда, куда мы хотим. Нам просто нужно создать её самим и проживать её день за днём, а не играть на сцене. Так делала я. И так делала наша Кассандра».

«Пока роль не убила её», — сказал я. «Ты говоришь, что встретил её в Александрии. А что потом?»

«Пришёл мой дорогой старина Волумний. Толстый, милый, невероятно богатый Волумний. Это было пять лет назад – да, почти ровно пять лет назад. Волумний был в Александрии в какой-то командировке. Он как раз случайно проезжал через район Ракотис со своей свитой, когда мы выступали возле храма Сераписа. Я сразу заметил его в зале: он теребил свои золотые кольца и ожерелья, кусал губы и смотрел, как я танцую, словно кошка, наблюдающая за воробьём, порхающим между деревьями. В тот день я устроил представление всей своей жизни. Я танцевал танец семи вуалей, снимая их одну за другой – немного шалости, чтобы оживить представление в перерывах между клоунадами. Конечно, нужно снять только шесть вуалей; в этом-то и смысл: раздразнить публику и заставить её ждать ещё, надеясь, что ты вернёшься на бис. Но в тот день я не остановился на шести; я… снял и седьмой».

Киферида рассмеялась. «У Волумния глаза чуть не вылезли из орбит! А бедный хозяин, я думала, у него сердечный приступ случится. Даже в Александрии женщинам нельзя танцевать голыми на улице, и городские власти постоянно искали повод нас закрыть. Но я сняла эту последнюю вуаль, чтобы сделать уловку, и уловка сработала. На следующий день у меня был новый хозяин. Когда Волумний вернулся в Рим на своём личном корабле, я была с ним. И я ни разу не оглянулась назад».

«Теперь ты вольноотпущенница».

«Да. Энтони помог мне с этим. У меня до сих пор есть определённые…

Договорные обязательства… перед Волумнием, но этот дом, всё и все в нём – мои». Она фыркнула. «Неудивительно, что такая женщина, как Антония, так меня ненавидит. Чего она добилась сама? Всё достаётся ей благодаря семье и имени. Она даже мужа вне семьи найти не смогла! Я должна чувствовать себя в отчаянной ловушке, живя такой тесной жизнью. Я сама проложила себе путь в этом мире, используя то, что дали мне боги».

«А как же Кассандра?»

«Самое трудное в отъезде из Александрии было прощание с Кассандрой. Я плакал. Она тоже. Я был уверен, что больше никогда её не увижу. В молодости мир кажется таким огромным, в нём так легко заблудиться. Но он ведь не такой уж и большой, правда? Все дороги ведут в Рим. Я пришёл одной дорогой. Кассандра – другой. В начале этого года до меня дошли слухи о безумной женщине на Форуме, обладающей даром пророчества. Люди говорили, что её зовут Кассандра. Я подумал: неужели это моя Кассандра? Я забрался в эти безвкусные носилки, которые мне подарил Антоний, и пошёл посмотреть. И, конечно же, это была она, стоящая перед храмом Весты в рваной тунике, бормоча себе под нос и прося милостыню. Что, чёрт возьми, она задумала? – спросил я себя.

Тогда я забеспокоилась. А вдруг она и правда сошла с ума? А вдруг она вообразила, что она и правда её тёзка?

Возможно, боги наказали её – взглянули вниз и увидели, как она насмехается над троянской царевной, которую мучил Аполлон, и за её высокомерие лишили её рассудка. Половина

Сумасшедшие и религиозные фанатики со всего мира стремятся в Рим; почему бы и Кассандре не сойти с ума? Видите ли…

Ситерис замялась. Я вопросительно посмотрел на неё.

«Даже сейчас, спустя столько лет, об этом нелегко говорить»,

Она сказала: «Когда мы были молодыми, я обещала ей, что никому не расскажу. Она всегда так боялась, что это случится во время выступления, что её тайный недуг раскроется…»

«Ей теперь не нужны секреты», — сказал я.

Киферида кивнула. «Ты права, я тебе расскажу. Кассандра была подвержена приступам падучей болезни. За всё время, что я знала её в Александрии, это случалось всего дважды, насколько я знаю. Но смотреть было страшно. Первый раз я никогда не забуду. Мы были одни в комнате, которую делили в доме хозяина. Мы разговаривали, смеялись, и вдруг её швырнуло на пол. Это было жутко, неестественно, словно гигантская невидимая рука бросила её на землю и держала там, пока она билась и корчилась.

Глаза у неё закатились. У неё изо рта пошла пена. Она пробормотала что-то невнятное. У меня хватило сообразительности положить ей что-нибудь в рот, чтобы она не проглотила язык, и я изо всех сил старался её удержать, чтобы она не ушиблась.

«Когда всё закончилось, она постепенно пришла в себя. Она ничего не помнила. Я рассказал ей, что случилось. Она сказала, что это уже случалось с ней раньше, и умоляла меня никому не говорить. Я сказал ей, что хозяин должен знать, что рано или поздно он всё равно узнает. Но она взяла с меня обещание не рассказывать ему. Она сказала, что, возможно, это больше никогда не повторится. Но это случилось, по крайней мере, ещё раз, перед тем, как я покинул Александрию. В тот раз это тоже было в нашей комнате, и никто, кроме меня, этого не видел».