ДОМИНУС: латинское слово, означающее «хозяин», которым в римской империи называли рабов. Республика обращалась к своему владельцу; затем, в эпоху Империи, форма адрес, отвергнутый некоторыми императорами, но требуемый другими; затем, под Христианская церковь — титул, которым верующие обращаются к своему богу.
КРОВЬ ГЛАДИАТОРА
(ОБЪЯВЛЕНИЕ 165–192)
165 г. н.э.
Я боюсь, что наша дочь может умереть…
Эти слова жены звучали в ушах Луция Пинария, когда он вошел в здание Сената, держа за руку своего четырехлетнего сына.
Конечно, ситуация не так уж плоха, подумал он. Какие же симптомы, в конце концов, у Пинарии? Бессонница, вялость, потеря аппетита, нерегулярный пульс, рассеянность – вряд ли признаки чумы, и довольно лёгкие, если проблема заключалась во всём поражении злым духом. С другой стороны, жена Луция привела множество примеров друзей и близких, умерших от симптомов, гораздо менее тяжёлых, чем у их дочери-подростка, и смерть порой наступала совершенно внезапно. Болезнь Пинарии длилась уже не менее двух месяцев, несмотря на попытки трёх разных врачей её вылечить. Сегодня новый врач должен был осмотреть Пинарию, молодого человека из Пергама, рекомендованного одним из коллег Луция в Сенате.
Но сначала Луций начинал день так же, как и каждый день, – с подношения богине, правившей в вестибюле здания Сената. Когда они с маленьким Гаем вошли внутрь, и высокие бронзовые двери закрылись за ними, богиня возвышалась над ними. Её тело было гораздо больше, чем у любого смертного, её массивные крылья широко раскинулись, одна рука была протянута над их головами, чтобы протянуть лавровый венок, слишком большой и, безусловно, слишком тяжёлый для любого смертного. Бронзовая статуя была расписана с таким мастерством и изяществом, что лавровые листья казались свежесорванными, а крылатая богиня, казалось, готова в любой момент спрыгнуть со своего высокого пьедестала. Мягкий свет из высоких окон усиливал эту иллюзию.
Маленький Гай, никогда не бывавший в здании Сената, смотрел вверх, на статую Виктории. Он издал звук, похожий на вздох, похожий на хныканье, и схватился за отцовскую тогу.
В вестибюле никого не было. Кроме богини, они были совершенно одни. Легчайший звук эхом отдавался от мраморных стен.
Луций тихо рассмеялся и коснулся светлых локонов юноши, которые блестели в свете погребального костра, догорающего на мраморном алтаре перед статуей. «Не бойся, сын мой. Победа — наш друг. Мы поклоняемся ей и обожаем её. В ответ она оказала нам великую милость. Сенатор никогда не входит в этот зал, не остановившись сначала у её алтаря, чтобы зажечь немного благовоний и…
Помолись. Дым — пища богов, и нет дыма слаще дыма благовоний.
Поднеся немного благовония к пламени и наблюдая, как оно тлеет, он взглянул на статую и прошептал: «Сладкая Победа, возлюбленная всеми смертными, даруй свою милость нашему достопочтенному императору Веру в его походе против парфян. Рассей перед ним его врагов. Защити легионы, находящиеся под его командованием. Даруй им множество побед и богатую добычу. А когда их дело будет сделано, дай императору Веру и его войскам благополучно вернуться домой, чтобы они могли с триумфом пройти по Священному пути. Я внимаю молитвам всех римлян повсюду. Мы все склоняем головы перед тобой». Он взглянул на сына, чья голова уже была склонена. «И ещё, сладкая Победа, ради меня и моей семьи я прошу о гораздо меньшей милости – благослови моё сегодняшнее начинание. Пусть врач будет искусным и честным. Пусть он вернет моей дочери полное здоровье». И пусть он не будет слишком… «Дорогой», – подумал Луций, но не произнес эти слова вслух. Он не считал нужным беспокоить богов пустяками.
За ними со скрипом отворились массивные бронзовые двери. Вошедший был одет в тогу с пурпурной полосой, как у Луция. Он увидел маленького Гая и улыбнулся.
«Первый визит мальчика, сенатор Пинарий?»
«Да, сенатор…» Луций знал этого человека только по встречам и не мог вспомнить его имени. Когда он был на службе, рядом был раб, который нашептывал ему на ухо подобные подробности, но небольшая свита слуг ждала его снаружи.
«Я так и подумал, глядя на эти большие зелёные глаза. Сын сенатора никогда не забудет свой первый визит в здание Сената. Она производит сильное впечатление, правда, молодой человек?»
«Да, сенатор». Гая учили всегда отвечать старшим и обращаться к ним с уважением.
«Это его первый визит, но, подозреваю, далеко не последний. Хочешь стать сенатором, как твой отец, молодой человек?»
«Да, сенатор!»
Луций взял Гая за руку и отступил в сторону, позволяя ему принести жертву у алтаря. Они прошли через дверь, которая всё ещё была приоткрыта, на широкий портик здания Сената. Отец и сын зажмурились от яркого солнца. Внизу, на открытых пространствах Форума, стояли группами мужчины, громко переговариваясь. Мальчики-рабы бегали вокруг.
разносили послания или выполняли поручения своих хозяев. После тишины в зале Сената шум Форума в оживлённое утро был поразительным и, на слух Луция, весьма приятным. Шум Форума был пульсом города, и этим утром он не был ни суматошным, ни вялым, а скорее свидетельствовал о нормальном функционировании самого величественного, могущественного и благородного города на земле.
Если бы только его дочь могла быть такой же здоровой, как Рим в это прекрасное весеннее утро!
«Стану ли я сенатором, когда вырасту?» — спросил Гай.
«Есть все основания полагать, что так и будет. Но вам должно быть не менее двадцати пяти лет, а до этого ещё много лет».
«Как я стану сенатором?»
«Старый способ назначения на должность заключался в избрании, но в наши дни это обычно происходит, когда один из императоров назначает достойного кандидата в Сенат. Поэтому всегда полезно поддерживать хорошие отношения с обоими императорами».
«Почему императоров два? Они что, братья?»
Луций улыбнулся, довольный тем, что его сын проявляет столь ранний интерес к мирским делам.
«Не братья по крови; не в том смысле, в каком вы с Пинарией брат и сестра. Но Вер и Марк выросли в одном доме, и предыдущий император решил, что будет лучше, если они оба займут эту должность, чтобы разделить бремя, что и сработало весьма удачно. Империя разрослась настолько, что вряд ли можно ожидать, что ею будет управлять один человек. Поэтому Марк, человек очень учёный и вдумчивый – по сути, философ – остаётся здесь, в Риме, и занимается законами, торговлей и тому подобным, следит за тем, чтобы граждане были сыты и вели себя хорошо, пока Вер отправляется на войну. Разные люди одарены по-разному. Риму очень повезло иметь двух таких прекрасных правителей – мыслителя и деятеля, если можно так выразиться».
ты не император, отец? Разве наш род не самый древний в Риме?»
Луций улыбнулся. «Мы, пинарии, любим так говорить, и, возможно, это даже правда. Конечно, мы, пинарии, можем проследить корни этой традиции вплоть до основания Рима и даже дальше, в эпоху легенд. Пинарии были там, когда Геракл убил чудовище Кака на берегах Тибра. Именно пинарии воздвигли алтарь в честь Геракла за спасение…
люди — самый первый алтарь на Семи Холмах. И мы, Пинарии, были там, когда божественный Август установил алтарь и статую Победы в здании Сената. Мне самому посчастливилось вырасти рядом с Марком, за много лет до того, как Антонин Пий решил сделать его своим наследником.
«Ты боролся с ним, отец?»
Луций рассмеялся. «Да, я его побеждал, и не раз. Но, честно говоря, он был лучшим наездником и охотником, чем я, и гораздо лучшим учёным. Не только умнее меня, но и умнее любого из наших наставников».
«Ты тоже вырос при императоре Вере?»
— Нет. Он на десять лет моложе нас с Марком — примерно такая же разница в возрасте, как между тобой и Пинарией. В детстве Вер преуспел в борьбе и охоте, был неплохим учеником, хотя и не слишком увлекался философией, как Марк. Но Вер — прекрасный воин, в котором Рим сейчас остро нуждается, чтобы удержать парфян на их стороне Евфрата, а может быть, даже отрезать кусочек их империи, чтобы преподать им урок. Мы с братом, наверное, немного похожи на Марка и Вера. Я остался в Риме, управляя семейным бизнесом, унаследованным от твоего деда, а твой дядя Кесон стал воином и служит при императоре Вере. Ой! Кажется, я забыл упомянуть Кесона по имени в своих молитвах богине. Может быть, нам стоит вернуться в дом…
но я молился конкретно о благополучном возвращении всех войск, включая твоего дядю...»
По лицу мальчика Луций видел, что тот уже не слушает, отвлечённый внезапной суматохой внизу, на Форуме. Что ж, Гай был вряд ли достаточно взрослым, чтобы слушать болтовню сенатора, пусть даже этот сенатор и был его отцом. Хорошо, что мальчик проявил любопытство, не боялся задавать вопросы и гордился своим происхождением.
«Хватит болтать, сынок. Нам нужно спешить домой. Я хочу быть там, когда приедет этот новый врач».
С двумя рабами, которые несли его разнообразные сумки, полные медицинских инструментов, и ещё одним, который вёл его к дому пациента, Гален шёл по улицам Рима. Ему было далеко за тридцать, он объездил большую часть света, в том числе долго жил в Александрии, а его родным городом был изысканный мегаполис Пергам. Он был по любым меркам человеком светским и утончённым. Но иногда, хотя он прожил в Риме почти три года, он всё ещё испытывал волнение от местных достопримечательностей и
Звуки столицы мира. Рим, несомненно, самый большой, самый богатый и самый элегантный город на земле, но в то же время и самый убогий.
Он только что прошёл через особенно зловонную часть Субуры, наполненную запахами тушеной капусты, рабского пота и экскрементов – как собачьих, так и человеческих, – и вышел на освещённые площади между храмами и общественными зданиями Форума. Здесь город пах благовониями, тлеющими на алтарях, чернилами писцов, тёплым солнцем на мраморе и резким налётом разбавленной мочи, которой отмывали до белизны тоги сенаторов и других знатных граждан, спешащих по своим важным делам.
Гален и три раба поднялись на Палатинский холм, почти полностью занятый храмами и императорскими дворцами, но не полностью, о чём свидетельствовал относительно небольшой, но безупречный дом, притаившийся на узкой, тенистой улочке. Раб, сопровождавший его, постучал в дверь и поговорил с другим рабом внутри, после чего широкая дубовая дверь распахнулась внутрь.
Как он и ожидал, наведя справки о потенциальном клиенте, стены вестибюля были усеяны нишами, в которых стояли восковые погребальные маски и мраморные бюсты, изображавшие пинариев прошлых поколений. Все римляне так или иначе почитали своих предков, и высшие сословия держали их изображения там, где их ежедневно мог видеть каждый – будь то гости, рабы или члены семьи, – входя в дом или выходя из него. Две ниши были больше остальных и располагались напротив друг друга по обе стороны вестибюля. В одной из них стоял изящный бюст прекрасного юного бога по имени Антиной. В своих путешествиях Гален видел множество статуй Антиноя, но эта была поразительно прекрасным образцом высочайшего мастерства: мрамор был настолько совершенен в форме и оттенке, что казался живым. Гален почти ожидал, что лазуритовые глаза моргнут. Другая статуя была в некотором смысле полной противоположностью Антиною – статуэтка старика с бородой в полный рост, облачённого в философские одежды. Этот образ также был знаком Галену по многочисленным изображениям, виденным им во время путешествий. Это был знаменитый мудрец и чудотворец Аполлоний Тианский.
Прибыл раб, чтобы проводить его в сад внутри дома. Гален взял с собой двух своих помощников, чтобы делать записи и изготавливать любые необходимые ему приспособления. Их учили ходить тихо и бесшумно, чтобы быть максимально незаметными. Он сделал бы их невидимыми, если бы мог, но такой трюк вышел за рамки медицины, в сферу
Магия, которой Гален старательно избегал. Не все врачи могли сказать то же самое.
Сенатор Луций Пинарий сидел в саду, окружённом колоннадой. Он жестом пригласил Галена сесть. Гален оценил Пинария, которому, как он знал, было лет сорок пять, как человека, находящегося в отличном здравии. Он был крепкого телосложения, с блестящими зелёными глазами и золотистыми волосами того самого оттенка, который светлеет с возрастом, но никогда не седеет. В сад вошли женщина с ребёнком. Пинарий представил свою жену Паулину и их маленького сына Гая.
«Гай?» — спросил Гален, улыбнувшись мальчику. «Это довольно старомодное имя, не слишком распространённое в наши дни в Риме». Его латынь говорила с таким сильным акцентом, что Луцию приходилось напрягаться, чтобы понять его. Греческий Луция был почти наверняка лучше латыни врача, поэтому он ответил по-гречески.
«Мы выбрали его в память о нашем родстве с величайшим римлянином, когда-либо носившим это имя, Гаем Юлием Цезарем».
«Ага!» — Гален кивнул в ответ на это впечатляющее утверждение, но не воспринял его слишком серьёзно. Римляне из старого патрицианского сословия неизменно претендовали на внушительную родословную. Император Марк, как говорили, был потомком царя Нумы, прославившегося мудростью и миролюбием правителя, сменившего смелого, но безрассудного основателя города Ромула.
Обрадованный неявным приглашением продолжить на родном языке, Гален перешёл с латыни на греческий, на котором говорил с элегантным и изысканным акцентом. «Пациент на месте? Вы все выглядите превосходно», — сказал Гален.
«Нет. Это моя тринадцатилетняя дочь заболела. Но сначала расскажите немного о себе. Вы ведь из Пергама, да? Город сильно пострадал от войны?»
«Нормальная жизнь была нарушена нехваткой продовольствия и тому подобным, но варвары так и не подошли ближе, чем на месяц пути. В Антиохии ситуация была гораздо более шаткой. Но теперь, похоже, ситуация изменилась благодаря императору Веру и его легионам».
«Ты скучаешь по родному городу?»
«Я очень надеюсь вернуться в Пергам после того, как пройдут лишения и неопределённость войны. Тем временем мой покойный отец оставил мне в наследство имение в Пергаме, которое приносит мне достаточный доход, чтобы путешествовать и жить, где захочу».