«Он вообще жив?» — спросил медик, загружая его в машину скорой помощи.

Лэнс схватил медика за плечи. «Да, он жив», — сказал он мужчине. «И ты сделаешь всё возможное, чтобы спасти его, или я тебя выслежу», — сказал он, схватив бейдж мужчины и вытащив его из рубашки.

По мере того, как в район вливалось всё больше полицейских машин, Лэнс понял, что ему пора убираться. Он вышел на улицу и увидел, что все окна отеля полностью выбиты.

Он вошёл в вестибюль. Звенела пожарная сигнализация. Люди бегали повсюду. Некоторые были ранены, и персонал отеля помог им добраться до машин скорой помощи. Лэнс поднялся по лестнице в номер.

Когда он добрался туда, Лариса лежала на земле, прислонившись спиной к стене, а занавески развевались над ней в разбитой оконной раме.

Она плакала.

Подняв глаза и увидев его стоящим в дверях, она покачала головой, словно не веря своим глазам.

«Я думала...» — сказала она, но не закончила предложение.

52

Рядом с командным центром находился конференц-зал, и президент вошёл туда и закрыл дверь. Ему нужно было прочистить голову.

Страна подверглась нападению.

Он только что отдал приказ об аресте своего самого доверенного советника и об уничтожении самого ценного сотрудника ЦРУ.

Он чувствовал, будто блуждает в темноте, цепляясь за соломинку, и где-то в глубине души он знал, что его перехитрили, что им манипулируют.

Это было неприятное чувство, и голова у него кружилась от бесконечных перемен в происходящем.

Кто стоял за атаками?

Какова была их цель?

Какую ловушку ему готовили?

На столике стояла кофемашина, и он нажал кнопку, выбрав тёмную обжарку. Он взял пластиковый стаканчик и подошёл к столу для совещаний, а потом сел.

Россия и Китай.

Два самых могущественных противника Америки.

Единственные страны на Земле, которые могли надеяться обрести статус сверхдержавы и сместить американскую гегемонию.

Атакуем одновременно.

С геополитической точки зрения это был, безусловно, самый большой вызов со времен окончания холодной войны.

Тот, кто за этим стоял, сделал заявление.

Но какое утверждение?

Если бы это были террористы, он бы с этим справился. Америка уже двадцать лет ведёт борьбу с терроризмом. Армия была прекрасно подготовлена к выслеживанию джихадистов в отдалённых афганских горах. Странно об этом думать, но сейчас самое лучшее, что за этим стоят террористы.

исламистские или нет.

Религиозные экстремисты, политические радикалы, экологические анархисты.

Существовал план действий, чтобы им противостоять.

Была некая система отсчета.

Более сложным и более разрушительным для морального духа и престижа нации было бы нападение изнутри.

Президент знал Леви Рота более тридцати лет. Насколько один человек может знать душу другого, настолько же хорошо он знал душу Рота. Или думал, что знает.

А что, если он ошибался?

А что, если бы Рот сбился с курса?

Президенту было трудно в это поверить.

Он собственными глазами видел, как Рот делал ради своей страны то, во что мало кто поверил бы. Ему было трудно представить, что человек, совершивший такое, мог стать предателем.

Но нет ничего невозможного.

Огромный аппарат слежки АНБ предупреждал об опасности слева, справа и в центре. Что, если они были правы?

А потом возник вопрос о Лэнсе Спекторе. Кто знает, сколько у него болталось болтающихся болтов? Лэнгли так его пинал и тыкал, что трудно было не представить, как он в конце концов сорвётся с катушек.

Он был обученным убийцей, который не вышел на службу и не получил приказов.

Он проник в посольство всего за несколько часов до нападения, а всего за несколько минут до этого появились кадры, на которых видно, как он убивает охранников посольства.

За ним охотились и Пентагон, и АНБ, а сам президент только что отдал приказ об его убийстве.

Но ни одно из этих утверждений не было окончательным.

Для Спектора это выглядело не очень хорошо.

И президенту было бы удобно, если бы именно он оказался за терактами.

Но без дополнительных данных невозможно было точно сказать, что происходило в Москве. Не говоря уже о Пекине. Как бы ни был способен Лэнс Спектор, насколько было известно президенту, он не развил в себе способности находиться в двух разных местах одновременно.

Но чем больше он об этом думал, тем больше понимал, что вариант Спектора был бы ему удобен в политическом плане.

Это позволило бы ему объяснить атаки так, чтобы их поняли обычные граждане.

Одинокие стрелки уже бывали. Парни постоянно сходили с ума. Этот парень был идеальным кандидатом. Военная служба. Экспериментальные программы ЦРУ. Это было бы некрасиво, это выставило бы ЦРУ в глазах общественности катастрофой, это стало бы концом карьеры Леви Рота, но это объяснение было бы понятно даже простому проходимцу.

А иногда единственное, что имело значение, — это найти объяснение, приемлемое для Джо Шмо.

Особенно когда альтернатива была настолько безрадостной, что президент отказался ее поддерживать.

Война с Россией и Китаем.

В ядерный век такое допустить было просто невозможно.

Это изменило бы все.

Это изменило бы международный политический ландшафт до неузнаваемости.

Это может положить конец современной жизни в ее нынешнем виде.

Это может положить конец жизненному периоду.

Президент отпил кофе.

«Нет», сказал он себе.

Война, настоящая война против России и Китая, не предвиделась. К чёрту всё остальное. Ингрэм Монтгомери, возможно, и не был самым религиозным человеком на земле, но он ходил в церковь, верил в Бога и не собирался предстать перед своим Создателем как человек, развязавший мировую войну.

Если бы война началась, он бы в неё вступил, но не стал бы её развязывать. Даже после провокации такого масштаба.

В такой войне не может быть победы. А даже если бы и была, даже если бы мир после такой войны был достоин победы, Монтгомери имел доступ к фактам, которые мало кто на планете видел.

Он знал, на что способны китайские и российские военные.

Победа в этом конфликте не была предрешена.

Хотя перевес сил был на стороне Америки, возникли обстоятельства, особенно в случае одновременной борьбы двух соперников, при которых американские военные могли потерять преимущество.

Были войны, которые, несмотря на смелую риторику Пентагона и оптимистичные прогнозы, Америка могла проиграть.

Одним из них было противостояние Америки с Россией и Китаем.

Он сжал кулаки и напомнил себе, как бы неприятно это ни было признавать, что его работа заключается не в том, чтобы поступать правильно, не в том, чтобы искать справедливости или возмездия, не в том, чтобы говорить правду.

Прежде всего, его задачей было защищать страну, обеспечивать ее дальнейшее существование и сохранять жизни ее граждан.

Это нападение имело бы последствия, почти наверняка военные последствия, но была черта, за которую президент Ингрэм Монтгомери не осмелился перейти.

Он знал, что ему нужно сделать, и он знал, что ему нужно сказать.

Все новостные каналы мира показывали кадры, как посольства разносятся вдребезги. Эти кадры постоянно крутились по кругу. Эти кадры никогда не забудутся. Посольства находились не в отдалённых, захолустных местах. Они находились в столицах двух главных соперников Америки за господство.

Это был кризис, подобного которому не было со времен японской бомбардировки Перл-Харбора, и Франклин Рузвельт в конечном итоге мобилизовал более десяти миллионов человек.

Студия уже обустраивалась и будет готова через несколько минут.

Но что он мог сказать как президент?

Какие слова сузили бы круг доступных ему вариантов?

Какие слова могли бы приблизить его к опасности?

Какие слова хотели услышать из его уст люди, стоящие за этими чудовищными атаками?

Он знал, что его задача — не утешать нацию, хотя ему пришлось бы делать вид, что он это делает. Он знал, что его задача — не объяснять произошедшее и не раскрывать виновных.

Его работа заключалась не в том, чтобы поступать правильно.

Его задачей было поддерживать порядок, контролировать ситуацию, защищать престиж Америки и создавать видимость максимальной мощи страны.

Его задачей было выступить перед камерой, обратиться к нации и сохранить как можно больше репутации Соединенных Штатов Америки.

И, конечно, здесь тоже была возможность.

Ни один достойный политик не позволит кризису пройти даром.

Буш и Чейни воспользовались событиями 11 сентября, чтобы вторгнуться в страну со вторыми по величине запасами нефти в мире.

Ингрэм Монтгомери всегда был ястребиным во внешней политике. Первым делом каждое утро он читал свой бюллетень национальной безопасности. И он читал его не ради угроз, а ради возможностей. Если бы это могло привести к сдержанной, легко выигранной и стратегически ценной войне, он бы ею воспользовался.

Карл фон Клаузевиц говорил, что война — это всего лишь продолжение политики, и Ингрэм в это верил. Он не боялся войны. Главное, чтобы это была война, которую он мог контролировать. Что-то вроде вторжения в Ирак. С этим он мог справиться.

Но он не мог позволить, чтобы его вынудили к этому. Даже сейчас он понимал, насколько важно иметь такого человека, как Лэнс Спектор, готового взять на себя удар.

В дверь постучали.

«Господин Президент».

Дверь открылась. Это был начальник его штаба с телефоном в руке.

«Не сейчас», — сказал президент.

«Сэр, это звонок, на который вам стоит ответить».

Ингрэм вздохнул.

"Кто это?"

«Это Киров, сэр».

Президент взял телефон и, стиснув зубы, поднес его к уху.

«Киров», — сказал он.

Разговор с россиянином сейчас не был его приоритетом, но он не мог отказаться. Секретное приложение к Московскому саммиту, согласованное Никсоном и Брежневым, содержало правила для подобных ситуаций. Киров должен был позвонить президенту и сообщить ему, является ли это нападение актом войны, совершённым российским правительством.

Это был важный шаг.

Возможно, это самое крупное достижение за время его президентства.

И он затаил дыхание.

С первого же сладкого слова, произнесенного Кировым, он понял, что оно означает.

«Господин президент, — сказал он, и его изысканный русский акцент звучал в каждом слоге. — Позвольте мне выразить самые искренние соболезнования российского народа в связи с этим шокирующим нападением».

«Киров, что, черт возьми, там происходит?»

«Уверяю вас, господин президент, российское правительство ошеломлено так же, как и вы».

«Вы меня уверяете? Вы заверили меня, что наши объекты будут в безопасности, когда выгнали морских пехотинцев».

«Сэр, мы этого не ожидали. Даю вам слово».

«И какого чёрта ваш президент сам мне этого не говорит? Мы только что пережили самый крупный теракт со времён 11 сентября, и он произошёл в центре Москвы, при вас, на вашей земле, Киров».

«Знаю, господин президент. И поверьте, наш президент сам свяжется с вами в самое ближайшее время. Я звоню только для того, чтобы выполнить обязательства России по соглашению 1972 года».

«И каково твое послание, Киров?»

«Мое послание заключается в том, что это не акт войны, господин президент, и что Россия не развертывает ядерные или обычные силы».

«Вы чертовски правы, это не акт войны», — сказал президент.

«Совершенно верно, господин президент».

«Потому что мы бы вам задницы надрали, Киров. Вы же это знаете, правда?»

«Вам придется надрать кучу задниц, сэр».

«Что это должно значить, Киров?»

«И нам, и Пекину одновременно. С такими задницами у вас точно будет дел по горло».

Президент повесил трубку. Он посмотрел на экран, чтобы убедиться, что звонок прерван.

Затем, обращаясь прямо к экрану, он сказал: «Иди на хрен, Киров».

53

Президент вышел на сцену, полностью осознавая, что следующие две минуты будут самыми решающими за время его президентства.

Весь мир наблюдал. Союзники и противники. Россия и Китай.

Малейший признак слабости, малейшее колебание — и они бросятся на убийство.

И вся страна наблюдала. Конгресс. Военные. Народ.

Он был лидером величайшей державы на земле, самой могущественной силы, которую когда-либо знала планета. Ни одна армия, ни одна империя, ни в одну эпоху человеческой истории не могла сравниться с ним по могуществу. Два миллиона действующих и резервных солдат, тринадцать тысяч самолётов, шесть тысяч танков, тридцать восемь тысяч бронемашин, две тысячи артиллерийских орудий, тысяча сто ракетных установок. В море – четыреста пятнадцать кораблей, включая двадцать авианосцев.

И всегда, на заднем плане, молчаливо, четыре тысячи ядерных боеголовок. Эффективная дальность удара составляла десять тысяч миль с суши и семь тысяч с моря.

Нигде не было безопасного места. Нигде не было недосягаемого места.

Абсолютное доминирование можно спроецировать на любую точку земного шара.

В этом было утешение. Глубокое осознание того, что кто-то здесь главный, глубоко внутри каждого гражданина страны, каждого гражданина мира.

Кто-то держал поводья.

И этот комфорт, эта уверенность были только что разрушены.

Посольства США в Москве и Пекине превратились в дымящиеся руины.

Что это говорит о способности Америки держать под контролем этих двух соперников?

Что это говорит о роли Америки в международной системе?

Что он говорил о том, кто на самом деле правил планетой?

Оператор подал ему сигнал.

Он оглядел комнату. Кроме операторов, там никого не было.

Но Ингрэм Монтгомери, несомненно, чувствовал на себе взгляд целой планеты.

«Дорогие американцы», — начал он и откашлялся.

Он знал, что не производит сильного впечатления. Он знал, какое впечатление производит. Его дар заключался в ораторском искусстве. Его глубокий, гулкий новоанглийский голос с его архаичными морскими интонациями компенсировал недостатки внешности.